Борис Васильевич сидел, глубоко задумавшись. «Все-таки прожили мы все по полвека, а это не так уж мало: не полжизни, конечно, больше, а насколько больше — кто это знает? И кто знает, крутой или пологий спуск ждет человека?»
Когда называли имена тех, кто умер в последние годы, зал напряженно молчал. Да, снаряды падают все ближе и ближе. Кто же следующий? И не бессмыслица ли то, что жизнь вечна, а человек смертен?!
«Бедная Леночка! Ей предстоит меня хоронить, — неожиданно подумал Архипов. — Первое время, конечно, будет плакать, вспоминать, а потом жизнь со всеми заботами и радостями заставит ее забыть меня, как, впрочем, и я забыл своего отца. Да, забыл! Только портрет на стене время от времени о нем напоминает. А иной раз и по портрету скользнешь сторонним взглядом…»
Борис Васильевич машинально взглянул на стену, где висел лист ватмана. Крупным шрифтом на нем было написано: «Кого дал наш курс». И далее шла простая, без комментариев, справка: 1 Герой Советского Союза, 12 профессоров, 16 докторов наук, 67 кандидатов наук, 1 лауреат Ленинской премии, 42 хирурга, 109 терапевтов, 4 физиолога, 11 рентгенологов, 2 ректора институтов.
В общем-то Архипов все это примерно знал, но, собранные воедино, эти сведения показались ему внушительными. И приятно было, что в числе двенадцати профессоров был и он. То есть не был, а есть! И более того, будет даже тогда, когда перестанет существовать.
Мысль эта была утешительной, нужной. Борис Васильевич оперся на нее с благодарностью, как на вовремя поданный костылик, и почувствовал себя веселее.
Он с удовольствием покосился на Золотую Звезду того самого одного Героя Советского Союза, который сейчас сидел рядом с ним. Молодец Степан! Крепкий и осанку сохранил дай бог каждому. А костюмчик-то на нем какой интересный, мохнатенький, не наш небось. Борис Васильевич таких еще не видел.
Он проследил за взглядом Корабельникова и заметил, что тот тоже смотрит на ватман с таблицей.
— К двадцатипятилетию Победы будем людей к наградам представлять, — сказал на ухо Архипову Корабельников. — Надо Эльвиру представить к Герою, ей-богу, заслужила. Как думаешь?
— А кто ты, собственно, есть? — весело насторожился Борис Васильевич. Очень уж по-хозяйски прозвучало у Степана «будем представлять».
— А я, собственно, у министра в замах.
— Врешь! — не поверил Архипов. Слова «министр» и «Степка Корабельников» никак не увязывались в его воображении.
— Чего врать? Соврать бы и поинтереснее можно.
— Тогда представляй, — серьезно сказал Борис Васильевич. — Эльвиру надо. И сколько же у нас такого народа, который по заслугам не оценен!
Потом был ужин, довольно приличный. Они так и сидели крепкой компанией: Архипов, Степан и Чернышев. Борис Васильевич выпил, маленько захмелел. Ему стало тепло, хорошо, неприятные мысли о бренности земного существования сейчас казались смешными.
— Степан! — обратился он к старому другу. — Раз уж ты без малого министр, нужен мне для клиники аппарат… Помоги, а?
— К черту! К черту! — замахал на него рукой Корабельников. — И слушать не хочу! Ты лучше водку пей. Я тебя знаю: ты сейчас для своей клиники мраморные кариатиды хлопотать станешь.
— Нет, мне кариатиды ни к чему, — вяло возразил Архипов, но на всякий случай добавил: — Бюрократ ты, Степа, вот что я тебе скажу.
— Ну-ну, валяй дальше! — шутливо отбился Степан, но как раз в этот момент к ним подошел опоздавший на встречу Приходько, член-корреспондент Академии наук. Его Архипов встречал на разных ученых сборищах, а потому и перемен особых в нем не замечал.
Приходько поздоровался сперва с Корабельниковым, Чернышева, кажется, не узнал, потому что ему лишь слегка поклонился, а Архипову небрежно пожал руку. И сказал, обращаясь к Корабельникову:
— Вы уж извините, Степан Николаевич, нашего Бориса Васильевича за бюрократа. Он у нас иногда мрачновато шутит.
— А почему это я — «у вас»? — с хмельной запальчивостью обернулся к нему Борис Васильевич.
И с лица Чернышева впервые за весь вечер сбежало выражение веселой беззаботности. Он смерил Приходько взглядом и почти прикрикнул на него, как на новобранца, — наверное, и соседи по столикам услышали:
— Брось ты этот фасон! Не на кафедре! Забыл, как мы тебя всей группой по анатомии натаскивали? Ученый! А ну, кру-гом!
Действительно, Чернышеву-то что? На нем генеральские лампасы. Наплевать ему на этого Приходько. Впрочем, и Архипову наплевать! Карьеры ему не делать. Он любит свою клинику, студентов любит, а разговоры об организации научно-исследовательского института на базе одной из клиник его не волнуют, — пусть у Кулагина будет НИИ, ему это вот как важно!
И все-таки этот короткий разговор испортил настроение. И кажется, не только ему, Архипову, но и Корабельникову, который отделался от Приходько довольно решительно, обнаружив при этом в голосе своем и в жестах нечто такое, что не оставило у Бориса Васильевича сомнений в служебном положении Степана.
Приходько, конечно, сделал вид, что сам уходит, но получилось это очень неубедительно.
— Да, вот теперь-то я вижу, что ты замминистра, — почти грустно сказал Борис Васильевич, глядя, как, угодливо улыбаясь, газует от них не кто-нибудь, а член-корреспондент!
— Я же не виноват, Боря, что он такой… Ну, как бы тебе объяснить… — словно извиняясь, сказал Корабельников. — Ведь такого иначе не отошьешь. А на что он нам?
Ничего, кажется, не случилось, но Борис Васильевич разом протрезвел, и ему отчего-то стало тревожно. Еще несколько минут назад толпа, наполнившая эту аудиторию, казалась ему однородной и близкой, а после Приходько он почувствовал, что нет, не однородна она, есть в ней и антипатичные люди, и хорошо, если только антипатичные. Не встретить бы здесь холодные глаза, льстиво согнутые спины, которые распрямляются в нужные мгновения, но не всегда ради добрых дел. Вот подойдет кто-нибудь из таких, полусогнутых, и испортит вечер, который начался так душевно и в общем высоко.
Он решил увезти друзей к себе, посидеть вдосталь на покое, тем более что стрелки часов приближались к девяти и уходить все равно было нужно. Чернышева-то он позвал бы запросто, да и Корабельникова… но только пять минут назад. А теперь, после Приходько и того ледяного, что появилось в Степкиных глазах, Борис Васильевич колебался: «А не подумает ли Степан чего?.. А удобно ли?»
Он даже на стуле заерзал от какой-то внутренней неловкости, словно помощи искал. И помощь подоспела совершенно с неожиданной стороны.
Это была пожилая женщина. Она подошла к ним очень радостно, совершенно не сомневаясь в том, что и ей будут рады, и, придвинув свободный стул, без приглашения уселась вплотную к Архипову, так, что всем волей-неволей пришлось потесниться, чтобы дать ей место у стола. Она втиснулась между Корабельниковым и Архиповым, но обратилась только к Борису Васильевичу, словно он был здесь один. А ведь за Корабельникова произносились громкие тосты и поминали его Звезду и — словно ненароком — должность, так что не знать, кто ее сосед, ома не могла.
— Здравствуй, Борис Васильевич! — сказала она. — Не узнаешь? Я — Марчук. Слушай, ты мне очень, очень нужен. Не скрою, я специально пришла.
Архипов сразу вспомнил ее, а вспомнив, не мог не подивиться: бывают же лица, которые в молодости не кажутся особенно молодыми, но зато и к старости не старятся. Ни красоты, ни увядания, — полное отсутствие возрастных примет!
Борис Васильевич смотрел на Марчук с изумлением — ну та же самая Шура! Старательная девочка с их курса, ровная, добрая, неприметная… Таких мужчины не замечают.
И Марчук действительно никто не заметил. Но ее это не озлобило. Она излучала какое-то ровное благорасположение к людям.
Что греха таить, Борису Васильевичу понравилось, что Шурка сидела к Степану спиной. Она всегда была независимой, никому не старалась понравиться. Но за привычной ее спокойной доброжелательностью к окружающему словно притаилась какая-то тревога. Она нервничала, и Борис Васильевич сразу это заметил.