Туристы, стремительно захватившие пустынный пляж, вели себя нагло и дерзко, как любые оккупанты. Переговариваясь, они стелили циновки, снимали с себя одежду, напяливали резиновые ласты, маски с трубками, договаривались играть в волейбол. Они совершенно беззастенчиво хватали мечущихся между ног отшельников, разглядывали их домики, восхищались, показывали несчастных друг-другу. Некоторых отпускали, но некоторых – и нет!
Старый рак слушал долетающие до него обрывки разговоров и, надо думать, проводил глубокий научный анализ изучаемого им хищного вида прибрежной фауны.
– Всю жопу отсидел! – радостно делился достижениями длинноволосый блондин атлетического сложения.
– Не мудрено – соглашался загорелый сероглазый брюнет – за пять часов чего хочешь отсидишь.
– Чего ради ехали? – удивлялся блондин – то же море, тот же песок.
– Не скажи! Это другая сторона Аравийского полуострова. Видишь, солнце встало из-за моря, а не со стороны суши?
– Какая разница, откуда оно встало? Всё едино, жара! Надо бы натянуть тент. Сгорим нахрен.
Одна из женских особей человека, находившихся в компании туристов, сказала:
– Сюда стоило съездить хотя бы потому, что в Дубаях только Персидский залив, а здесь, на Фуджейре, целый Индийский океан.
– То же самое. Никакой разницы – стоял на своём блондин.
– Тут вода чище и пляж совсем дикий – продолжала спорить женская особь – смотрите, раки-отшельники так и вошкаются вокруг!
– А вон и местные! – брюнет, показал пальцем в море.
Небольшое моторное судно с четырьмя рыбаками медленно двигалось вдоль берега. Рыбаки, увидав группу разнагишавшихся туристов, заглушили мотор и стали активно совещаться о чём-то между собой.
За исключением брюнета, никто на местных мореходов внимания не обратил. Туристы увлечённо занимались отдыхом. Кто-то уже плескался в воде. Небольшая группа, обливаясь потом, азартно играла в мяч. Те, кто вздумал валяться и жариться, сделались до такой степени расслабленными, что никакая идея не смогла бы мобилизовать их мозги на хоть какой-то разговор. Случайные фразы вяло слетали с уст отдыхающих, и далеко не всякое слово вызывало ответ, а зачастую так и оставалось безответно произнесённым и тут же забытым, не связанным никакой общей темой и бесследно затерявшимся в жарком пространстве.
– Вчера вечером, когда вернулись с Джумейры, я сочинил стишок. Хотите, прочитаю? – спросил блондинистый атлет.
Ему никто не ответил. Он воспринял молчание как знак согласия и взялся декламировать плод своей творческой неуёмности:
– Перед самым отъездом
мы пришли на залив.
Серо-синяя бездна…
вид привычно красив.
Волны шли с океана,
нежно гладили пляж.
Компромиссы Корана
дополняли пейзаж:
в белых рясах арабы
наблюдали, как тут
полуголые бабы
автономно живут,
и никто к ним не лезет.
«Как ты думаешь, зём,
завтра море исчезнет,
или мы пропадём?»
Усмехнулся товарищ:
«Ну, ты задал вопрос!
На него, сам же знаешь,
не ответить всерьёз».
Так, болтая беспечно,
мы прошли без следа,
а вопрос этот вечный
безответен всегда.
Пока он читал, рыбаки завели мотор, поплыли к берегу и вот уже их лодка, уткнулась носом в песок. Брюнет, не дослушав поэта, направился посмотреть, чего это там. Несколько туристов, заметивших рыбаков, тоже подошли к лодке. Основное же большинство никак не отреагировало на появление гостей.
– Ну, как? – спросил блондин у женской особи.
– Ничего – ответила женская особь.
– Ну вот! – огорчился поэт – я думал, тебе понравится, а ты: «Ничего»!
Наверное, он наскучил девушке, или ей захотелось прогуляться просто так, независимо от того, читают ей стихи, или нет, просят признания литературных успехов, или не просят. Она поднялась с расстеленного на песке полотенца и пошла вдоль водной кромки в ту сторону, где сидел, грея уши о чужие разговоры, тот самый, древний рак-отшельник, который целую неделю рассказывал собратьям необычайно длинную сказку. Периодически девушка наклонялась, подбирая выброшенные волнами обломки раковин. Некоторые кидала в море, а другие, особенно понравившиеся, несла с собой в ладошке. Рак сидел неподвижно и наблюдал, как она медленно и неотвратимо приближается к нему.
Её окликнули. Остановившись, она обернулась к спешащему от лодки брюнету. Когда старый рак услышал имя, которым брюнет звал девушку, он попятился и стукнулся раковиной домика о большой камень.
– Милюль! – кричал бегущий брюнет – Там араб предлагает рыбу купить.
– Зачем нам? – пожала плечами Милюль.
– Купим, зажарим. Вечером посидим – обрисовывал перспективу брюнет, а следом за ним уже шёл вдоль прибоя туземный рыбак с огромной рыбой в руках.
– Это не араб – вклинился блондинистый поэт – арабы по пятницам отдыхают, ничего не делают.
– Да какая разница, кто он? Хоть бы негр – парировал брюнет – рыбу-то дёшево купим.
– Мадамка! Мадамка! – заговорил рыбак по-русски, от чего стало ясно: человек он образованный и не настолько ему надо продать эту рыбину, насколько приятно походить, посмотреть на полуголых женщин, собранных в кучу в таком райском количестве.
Все трое вступили в торги, произнося полуанглийские слова: «Твенти», «Тёрти», «Фёрти», «Пёрти». Эти слова знает каждый человек, которому приходится торговаться на территории арабских эмиратов. Даже непонятно, почему у людей, хорошо знающих настоящий английский, они вызывают недоумение и даже смех. Для тех же, кто английского не знает, надо привести перевод этих слов: «Двадцать», «Тридцать», «Сорок», «Пятьдесят» соответственно. Скорее всего, консенсус не был найден, поскольку брюнет, покачивая головой, несколько раз повторил: «Вери экспансив!». Тогда заморский продавец, не выпуская рыбы из рук, обратился к Милюль:
– Мадамка, вот а ю стэйдж?
– Россия – ответила Милюль.
– Я зналь Россия – радостно заулыбался чернявый рыбак и добавил – Казахстан.
– Почему это Казахстан? – возмутился сероглазый брюнет, а Милюль, засмеявшись, отвернулась от торгующих рыбу сторон и продолжила свой путь по кромке прибоя.
Все раки могли видеть, как она заметила сэнсэя, как наклонилась к нему, привлечённая небывалой величиной и красотой его раковины, как подняла его с земли, и как он, старый, тёртый жизнью рак, вместо того, чтобы скрыться в домике, с шумом захлопнув клешнёю вход, спокойно висел и смотрел на неё бусинками глаз…
Споют рачьи певцы и расскажут поэты в стихах, как умудрённый науками рак глядит в лицо неминуемой гибели. Юные раки поклонятся памяти бесстрашного учителя и удивятся его легкомысленной глупости. В легендах и былинах сохранится образ чудодейственного старца, который искал погибели в волнах прибоя, в сражениях с осьминогами и с толпами не верящих его мудроте фанатиков, но за святотатство и богохульство был он захвачен самым страшным хищником на земле, человеком. Не просто человеком, но предметом его научного поиска, ожившей героиней его творчества, воплотившимся плодом его сказки, его рачьего воображения!
И вот, смотрел рак на Милюль и видел направленные на него человечьи глаза, о коих многократно рассказывал товарищам и собратьям. Он удивлялся их конструкции, благодаря которой они всегда зырят оба в одну и ту же сторону. Удивлялся он и тому, что светлая как доброе безоблачное небо радужная оболочка человеческого глаза обязательно имеет в середине чёрную дыру, уходящую в абсолютную тьму неизвестного космоса, где может таиться чёрт знает какая мысль. Ещё он удивлялся прекрасным в своей функциональной бессмысленности ресницам, дивился округлости лица и тому, до чего мягки и размыты его черты. Знать, великий скульптор, создавший всё на этой Земле, то бишь он сам, к тому моменту, как приступил к лепке женского лица, изрядно устал, а потому не стал отграничивать его части друг от друга, а лишь слегка намекнул на необходимые всякому лицу детали, да лёгкой неровностью обозначил нос.