Есть в рачьем социальном обустройстве и ещё один неоспоримый плюс: они крайне редко обижают стариков. Если учесть, что рак-отшельник растёт всю жизнь, и чем он старше, тем больше и сильнее, то кому придёт в голову лезть на рожон? Конечно, можно собраться озверелой толпой и совместно отвалтузить какого-нибудь богатыря, как это случается у нас, у людей, но чего ради?
В свою очередь большой старый рак никогда не будет отнимать домик у меньшего. Зачем ему маленький домик, хоть и чужой? Так что в их, рачьем сообществе удалось изжить две беды: жлобство и бомжей. О дураках и дорогах я не говорю. Хотя, зря. Любой дурак может в этом месте прервать мои благостные рассуждения и заорать: «Что за ерунда? Какое такое социальное обустройство у раков-отшельников? Это гонево, чувак!»
– Извините – отвечу я – ну-ка, перечислите мне, кто наблюдал за раками? Биологи? А где были в это время социологи, психологи и политологи? Кто пробовал внедриться в рачью среду и пожить с отшельниками как Миклухо-Маклай с афроафриканцами, или как Марко Поло среди монголокитайцев? Давайте так же косно, с чисто биологической точки зрения, взглянем на жизнь населения японских островов шестнадцатого века? Что мы увидим? Мы увидим особей, которые хаотично слоняются и немотивированно останавливаются. Они совершенно ни с того, ни с сего дерутся друг с другом, а зачастую и вовсе садятся, где стояли и сутками напролёт неподвижно сидят, что само по себе должно поставить под сомнение наличие не только социального общества, но и самого интеллекта. А вот появились учёные люди, копнули поглубже и, поди ж ты, обнаружили не только разум, но и кромешную мудрость в переведённых на человеческий язык трудах буддийского наставника Банкэя, который утверждал: «Медитация не приближает нас к святости, но ни в коем случае нельзя ею пренебрегать» – Что скажете? Ничего? Ну, вот и медитируйте себе молча, и не поганьте моих святынь, то есть раков.
Впрочем, к чему беседовать с дураком? Неужто мои аргументы и факты на него повлияют? Не повлияют. На этот случай даже есть народная мудрость в виде анекдота: Оторвало мужику голову. Лежит голова на обочине и кричит телу, которое мечется по дороге: «Сюда! Сюда беги! Я здесь!» А туловище бегало, бегало вокруг, да как развернётся в сторону головы, как помчится на неё. Пробежало мимо, чуть ногой не пнуло, да и шлёп в кювет. Голова тогда и говорит: «Зачем я ору? Уши-то на мне!»
Вернёмся к нашим ракам. Так же, как и японцы шестнадцатого века, раки-отшельники довольно много времени проводят в медитации, созерцании и размышлении, что совсем не одно и то же, хоть со стороны и выглядит одинаково. Благодаря этим трём полезным занятиям, они, несомненно, мудрей и ближе к Будде, чем современные люди, пренебрегающие тем, чем не велел пренебрегать знаменитый японский учитель. А он был парень – не промах! Одно лишь его мудрое высказывание куда драгоценнее 772-х страниц устарелого учебника и не только приоткрывает завесу тайны над главным вопросом философии, но и имеет прямое отношение к историям, рассказанным раком-отшельником. И к тем, что уместились в этой книге и к тем, что остались за её пределами.
«Один ученик спросил у Банкэя: «Учитель, а когда я стану Буддой, куда я пойду?» Банкэй ответил: «Когда ты станешь Буддой, тебе некуда будет идти, потому что ты займёшь всю вселенную. Впрочем, не исключено, что ты станешь какой-либо иной сущностью…»
Глава первая Суббота
Однажды в субботу пожилой и уважаемый рак прервал медитацию и, внимательно оглядевшись, увидел, что уже отлив, раковина его наполовину ушла в мокрый песок, а рядом собралось общество молодых, не таких здоровенных раков, каким был он. Некоторые из них копошились в лужицах, некоторые дремали, грея под солнцем домики. Он деликатно кашлянул и множество открытых миру глаз обратились к нему.
– Сегодня, уважаемые друзья – сказал он, оценив готовность аудитории внимать словам мудрости – я расскажу вам одну из бесконечного множества историй о людях.
В группе наименее мудрых раков кто-то хихикнул, но старый рак направил в ту сторону грозный левый глаз и смешки робко затихли.
– Я понимаю – продолжил старый рак – кому-то сей предмет покажется ничтожным, поскольку манера человечьего существования непредсказуема до бессмысленности. Иные сочтут мою сказку чересчур заумной, ибо попытка постичь мысли, чувства и переживания любого отдельно взятого существа столь же неприподъёмное занятие, как постижение вселенной. И те и другие могут не слушать. На море отлив, вокруг много еды и вы вольны отправляться гулять по пляжу. Я никого не задерживаю.
Несколько раков моментально воспользовались предложением и, волоча ракушки, разбежались в разные стороны. Старик даже не глянул им вслед. Он вяло разбросал натруженные клешни по мокрому песку, задумчиво изогнул стебельки глаз и стал рассказывать: «Такое было благолепие кругом! Весь причал, залитый солнечным светом, явился сказочной страной перед Милюль. Только сошли с извозчика, как огромные античные колонны, белоснежные и глянцевые, как вытянутые шахматные туры из слоновой кости, окружили её. Сразу за колоннадой открылась пристань. Широкую мраморную лестницу – не спеша пересекали дамы в воздушных платьях и безукоризненные кавалеры. Причал упирался в огромный, загораживающий полмира, сияющий борт океанского лайнера. Милюль посмотрела вверх. Из-под небес на неё взирало огромное лицо мраморной статуи. Другие античные статуи высились над лестницей по правую руку. Их склоненные лики были совершенны и безмятежны. По левую руку, над людьми виднелись такие же статуи, но они были столь далеко, что казались маленькими, не больше мизинца.
– Нянечка, как тут весело! – прощебетала Милюль – а где же море?
Нянечка улыбнулась снисходительно. В левой руке она держала огромный розовый зонт, а в правой дорожный саквояж. Сзади пыхтел под тяжестью чемоданов мужик. Так же, как мужика давил груз несомого им скарба, нянечку прижимал к земле груз ответственности, забот и серьёзных дел, а море, загороженное теперь гигантским телом парохода, никуда не денется, и нечего говорить о пустяках.
– Надо поторапливаться, Милюль – сказала она, не отвечая на вопрос – а то опоздаем на пароход. Вот будет незадача!
Они стали спускаться к причалу. Огромный мраморный лев у основания лестницы привлёк внимание девочки.
– Нянечка, можно, я на него залезу? – спросила Милюль, указывая на льва пальчиком.
– Вот, ещё, блажь! – возмутилась нянечка – будто, вы маленькие! Да и что бы стало, если все господа на него лазили?
– Но, почему бы и не залезть? – раздался благородный бас откуда-то сверху и сзади. Милюль обернулась. Огромный господин в белом костюме, белой шляпе, при усах и бороде, стоял у ней за спиной и пускал облака белого дыма из огромной сигары. На всякий случай Милюль прижалась к нянечке и обхватила руками её ногу.
– Не мните мне юбку, этакая вы егоза! – взвизгнула нянечка, и, обращаясь к белому великану, пустилась в разъяснения – Барышня наша такая-с попрыгунья-с! Ей только волю дайте, так она на что хотите залезет-с. Только вот мужчин они боятся-с.
– Вот те, на! – удивился гигант – Это от чего же нас-то бояться?
– От воспитания-с – пояснила нянечка.
Господин улыбнулся ей и, склонив голову, как давешняя статуя, опять воззрился на Милюль – Ну, что, козявка, полезешь на льва?
– Я не козявка – поправила его Милюль.
– А кто же? – поднял брови великан.
– Я Милюль.
Гигантский бородач рассмеялся раскатистым толстым смехом, от которого Милюль сделалось на самом деле страшно. Она ощутила себя именно козявкой рядом с огроменным господином. Но Милюль постаралась не выдавать испуга. «Если бы этот великан был злым, так непременно бы уже раздавил меня» – мысленно успокоила она сама себя.
– И то верно! – согласился белый господин – Удивительно, как это я сам не понял? Как ещё могут величать такую Милюль?
– Эй, барыня! – раздался придавленный голос мужика – Я бы того… чемоданы-то как?..