— Да, Олечка, это я. А Ванюшеньки нет. Когда будет? Не сказал, доченька.
Юна, пораженная ее тоном, вцепилась в трубку, боясь пропустить хоть одно слово и стараясь запомнить интонацию.
— Конечно, ты молодая, — сказала свекровь в ответ на исповедь Валентины, — ему больше подходишь. Да и ты ему нравишься. Что делать? Не знаю, что делать. Время покажет…
Дальше Юне слушать стало невмоготу. Она положила трубку параллельно аппарату.
— Теперь понимаешь, с кем мне приходится жить? Пока, правда, у него еще никого нет. Но мне что, все время начеку надо быть? Предупреждать события?..
— Эта Ольга разве не в любовницах у него?
— Нет. Только сокурсница.
— Ну и ну! — покачала головой Валентина. — Похоже, попала ты в болото какое-то…
А День Победы Юне запомнился… Для нее он начался вечером, когда они втроем — она, свекровь, Иван — за стол сели. Подготовилась Юна к празднику с выдумкой. Купила бутылку дешевого портвейна, хотя в доме были хорошие вина и коньяк. Пили за тех, кто не дожил до этого дня, и за здоровье живущих. За мир и счастье. А потом Юна принесла бутылку портвейна, села около свекрови и сказала:
— Хочу со своей свекровушкой выпить. За счастье наше семейное, — и налила ей полный стакан портвейна, а себе — чуть-чуть.
— Откуда ты такую дешевку выкопала? — обратив внимание на бутылку портвейна, спросил Иван. — И зачем им напоить мать хочешь? Да и тебе не нужно больше…
— Как мы ценим друг друга, так и пьем…
— Ты что несешь? — пальцы Ивана стали отбивать нервную дробь по столу.
— Не несу, а говорю. Несут мусор на помойку. И у нас тут его хватает…
Поняла ли свекровь ее намек, почувствовала ли подвох — неизвестно. Но стакан портвейна выпила до дна. И держалась весело, ничем не выдавая своего беспокойства. Только нет-нет да и бросит короткий взгляд на сына.
Оставшись наедине с Юной, Иван спросил:
— Чем это опять тебе мать не угодила? Что с ней не поделила? Зачем сивухой поила — чтобы «скорую» вызывать? О какой цене болтала?
Юна не знала, рассказала ли свекровь ему о звонке Оли и догадалась ли сама, что звонок подстроенный и что это дело рук невестки?
— О той цене, которая определяет наше отношение друг к другу, — ответила Юна. — О дешевой.
— Значит, мамуля дешевой тебе кажется? А она уже на машину тебе деньги собрала. По десять курортников в дом запихивает, лишь бы невестушка была одета-обута, ни в чем не нуждалась… тоже от дешевизны своей большой?
— Может, она тебе приданое собирает? Думает, может, еще удачнее тебе надо в жизни устроиться?
Иван удивленно посмотрел на жену, помотал головой и замолчал.
В День Победы Юна видела свекровь во второй — и в последний — раз. Утром на следующий день Мария Дмитриевна улетела в свой южный город. Уезжая, жалостливо звала Ванюшу в гости. Но не дождалась — через год умерла от сердечного приступа…
…А Юна плыла и плыла по течению. Но от внешне благополучной жизни не испытывала той радости, которую помнила по своему почти нищему детству и полуголодной юности… Даже связь с Корнеевым теперь порой представлялась ей как некое своеобразное счастье.
Сейчас Юне было уже ясно, что Ивана она не только не любила, но и не уважала. Однако и без него не мыслила себя. Ее сковывал страх при одной мысли, что она может остаться одна. Именно из-за этого страха Юна и не сопротивлялась жизненной позиции мужа, примирялась с ней.
И в то же время себя она считала существом более высокого плана, чем муж, и втайне презирала его за «ухватистость». Порой она смотрела на него как бы со стороны и удивлялась тому, что так долго находится рядом с ним. Но от знаков внимания Ивана, в чем бы они ни выражались, Юна не отказывалась. Она принимала их как должное, словно снисходила до них, делала одолжение мужу. Эта манера Юны была замечена Иваном. Она вызвала в нем раздражение и недовольство.
Когда свекровь умерла, Иван сник. Юна больше не слышала от него шутливого сюсюканья, к которому он был так склонен. Она больше не слышала от него вопроса: «Ты меня уважаешь?» Он часто был сумрачен и рассеян… И у нее опять временами появлялось ощущение, что он мальчик, которого необходимо приголубить, приласкать. Появилось желание отвлечь его от тяжелых дум, вывести из состояния отрешенности.
Теперь Юна ластилась к нему. Положив руки на плечи мужа, она, нежно глядя в глаза Ивана, говорила ему:
— Ванечка, знаешь?! Я тебя очень и очень уважаю. — В эти минуты она почему-то решала, что и на самом деле уважает мужа.
И все же перемена ее отношения к мужу была шита белыми нитками и выглядела неестественно. В ответ Иван натянуто улыбался и снимал с плеч ее руки. И Юна понимала, что вызывает у мужа неприязнь к себе, и понимала то, что он не простил ей отношения к свекрови, пренебрежения, с которым она относилась к жалобам Марии Дмитриевны на недомогания…
Такая реакция мужа злила Юну. Но она еще с большей настойчивостью продолжала навязывать ему свое сочувствие, упрямо желая убедить в том, что она ему необходима.
В один из летних дней Юна надумала поехать на несколько отпускных дней вместе с мужем на пароходе по Москве-реке. Выйти, как когда-то с мамой, ранним утром на одной из пристаней и насладиться тишиной и природой. Ведь радостнее воспоминания, чем воспоминание о загородной прогулке с Фросей, в душе Юны не было.
Однако это желание так и осталось желанием. Неожиданно позвонил Лаврушечка и сообщил, что решено отметить юбилей лаборатории в ресторане «Кристалл».
— Юнону Васильевну можно? — чей-то знакомый, такой знакомый мужской голос раздался в трубке, но Юна его все же не узнала. — Неужели не узнаешь, фуфелка!
Юне спазмы сдавили горло.
— Лаврушечка, ты?! Господи, как ты меня нашел?!
И не было как будто двенадцатилетнего перерыва в их дружбе, не было Нины в их судьбе. Будто виделись они только вчера! Перебивали друг друга, обменивались шутливыми упреками.
— Лаврушечка, а ты негодяй, — прозвучал веселый смешок. — Не пригласил меня на защиту кандидатской!
— Ты тоже хороша, змеюшка, — вторил ей Лавров. — Небось куплеты с кем-то поешь, а меня в свой местный хор не принимаешь. Я и сейчас помню, как ты на вечерах институтских бацала на роялях. Некрасиво так себя вести.
Оба были счастливы, что нашли друг друга. Потом он спросил Юну:
— Как поживает Евгения Петровна?
— Совсем старенькая стала, — ответила Юна. — Ей почти семьдесят. Но за собой следит. Никогда не подумаешь, что ей столько лет. Держится, в общем. Волосы красит, чтобы седых не было видно. Губки подмажет — хоть замуж отдавай. А дядя Володя давно на пенсии. Знаешь, к старости многие мужчины ворчунами становятся. И он оказался как раз из этой категории. Все ей выговаривает: то не так, это не эдак. Тетя Женя жалуется на него. Говорит даже, что, наверно, скоро придет конец ее терпению, разведется. Но, думаю, насчет развода она шутит. У Николаши с возрастом припадки прошли. Сейчас он работает на обувной фабрике мастером. Женился. На женщине с ребенком. Тетя Женя от девочки устает, но любит ее как родную внучку. Музыке учит. Говорит: «Если из одной не вышло пианистки, может, из другой что получится… Правда, у Шурочки способностей меньше, чем у тебя, — делает мне комплимент, — но устремленности, Юночка, у нее больше». — «Будто я не хотела учиться… Сами же тогда определили на работу и в техникум!» — «Нет, — продолжает тетя Женя, — была бы устремленность — настояла бы на своем…» Можно подумать, что у меня от мамы рента осталась. А на что жить тогда? Конечно, с тетей Женей я об этом не говорю. Она ведь со мной всю жизнь провела, сама все знает…
— Фуфелка, — перебил ее рассказ Лаврушечка, — так, значит, насчет юбилея заметано? Учти, возражения не принимаются.
— Неужели ты можешь сомневаться? Кто же будет у вас массовиком-затейником, если не я?
— Учти еще, — сказал Лаврушечка, — собираемся мы без жен и мужей. Но если хочешь, так и быть, прихватывай своего. Ты ведь все равно при деле будешь. Макаров придет с аккордеоном, и вам придется играть по очереди. Давно уже ничего не играешь? И инструмента нет? Иногда музицируешь у тети Жени? Понятно. По настроению. Все понятно, фуфелка. Нет, машины у меня нет. Сейчас новое веяние — ходить пешком. Вот мы с Эмилией и ходим в походы. Скоро внуков начнем брать. Не говори. Бежит время. Стареем, стареем… Эмилия во внучке души не чает. Ты же знаешь мою Эмилию.
Юну вдруг охватила тоска, защемило сердце. От чужой чистоты, от свежести чувств, живущей в людях годы.
— Ты Евгению Петровну давно видела? — донесся до нее вопрос Лаврушечки.
— Давно, к сожалению. Больше трех месяцев назад… В начале мая, — ответила Юна. — Мы Девятого мая всегда вместе на кладбище ездим. А вообще-то видимся редко.
— Отчего ж?
— Далеко живем друг от друга. Ей ездить к нам трудно. Мне — некогда. То да се… Общаемся в основном по телефону. И тоже не часто. Тетя Женя все читает мне нравоучения, воспитывает. Заговаривает меня по телефону. Забывает, что мне не двенадцать лет, как ее внучке, Шурочке, а на следующий год сорок исполнится!
— Так это замечательно, что она о тебе думает! Значит, не безразлична ты ей. Она тетка у тебя замечательная! Ты ей цены не знаешь. Привыкла, что есть, и внимания не обращаешь. Прояви великодушие. Рождественская, почитай, единственная близкая душа, кто у тебя и есть-то… Звони ей, навещай… Запиши мои телефоны, — он продиктовал номера рабочего и домашнего телефонов. — Не опаздывай. Мы ждем тебя.
— Хорошо, Толечка, слушаюсь!.. Ты был на нашей улице? — неожиданно почему-то спросила Юна.
— Нет, давно не был, — ответил Анатолий Иванович. — Твой дом уже лет восемь как снесли. Наш? Наш весь выселили. Гостиницу теперь женщины в свои руки взяли, комитет свой устроили.
Кладя трубку на рычаг, Юна подумала, что прав Лаврушечка, надо сейчас же позвонить тете Жене и ежедневно звонить… Потом ее мысли перекинулись на предстоящую встречу с бывшими сослуживцами и на то, как ей одеться.