Юна не выдержала и спросила его:
— Простите, но откуда вы знаете маму?
Мужчина поклонился:
— Разрешите представиться. Вадим Константинович Новиков. Я ее однополчанин. Я был у вас дома… Лет шестнадцать… нет, семнадцать тому назад. Хотел тогда Фросю на свою свадьбу пригласить… Ведь она меня спасла. Я ей жизнью обязан. Такие вот девчонки, а сколько добра сделали на войне. Ими-то мы и были сильны!
Он замолчал. Юна тоже молчала, глядя на жалкую могилу с только что посаженными анютиными глазками…
И она вспомнила день, когда к Фросе, к ним, этот человек приходил. Действительно, он же говорил, что его зовут Вадим Константинович, что он инвалид. И фотографию невесты показал. Кроткой женщины, согласной за ним ухаживать. Юна взглянула — Моисеева! И вспомнила Юна, как горячо она отговаривала Новикова от брака с Моисеевой, рассказала ему о ее приключениях и аферах. И не знала Юна, что Новиков был наслышан об этих «историях» Моисеевой, но от принятого решения не отказался. И тем не менее они не поженились. Но совсем по другой причине… По какой — Юна, конечно, не знала. Знала она только одно: и сейчас отговаривала бы его от подобного брака.
Пауза становилась уже неловкой. Чтобы прервать ее, Юна спросила:
— Значит, это вы?
— Значит, это я, — ответил Новиков. — Ефросинье я на всю жизнь благодарен…
— А осколок в легком сидит?
— Ну и память! — удивился он.
— Я только сейчас вспомнила об осколке, — Юна немного смутилась. — Как и об остальном, — сказала она. — А вы сегодня где-нибудь празднуете? Если нет, приходите к нам, вернее, к Евгении Петровне, — и она указала на Рождественскую. — Тетя Женя наша бывшая соседка. Я как-то вас и не познакомила. Мы вместе в подвале жили. Мы всегда у нее празднуем этот день. Никого чужих, своя семья. Правда, мой муж в командировке, — Юна умолкла.
— Спасибо. Но сегодня у меня собираются однополчане, так что покинуть их не смогу. Может быть, наоборот, вы придете ко мне?
Юна всеми фибрами души ощутила — необходимо встретиться с людьми, которые могли знать ее маму. Преклониться перед ними и даже, может быть, «очиститься» перед памятью Фроси.
И она приняла приглашение Новикова, взяла его адрес. Иван уехал около двух недель назад в командировку и должен был вернуться к началу июня.
На встречу с фронтовиками Юна захотела принести фотографии и награды Фроси. Их надо было еще разыскать в новой квартире, где они жили с Иваном уже пятый год.
Еще несколько лет назад, живя в коммуналке, Юна не обратила внимания на исчезновение футляра от патефона с документами. Некоторое время он красовался на шкафу. Но Иван часто ворчал, что футляр нарушает «общую красивость» в комнате, и в скором времени содержимое футляра было разложено по пакетам и спрятано в тахту. Сам же футляр выброшен за ненадобностью.
В новой квартире пакеты с документами Фроси и ее наградами лежали на антресолях, засунутые то ли в коробки, то ли в драный чемодан с ненужными вещами, которые были завалены поломанными стульями, полками, принесенными невесть откуда Иваном. Там же, на антресолях, лежали какие-то железки, резиновый шланг, канистра, провода. Все это ему, как он говорил, было необходимо. Хотел навести на антресолях порядок, да так и не собрался — руки не дошли.
Юна нередко говорила себе, что пора это барахло оттуда выкинуть, найти пакеты, отыскать фотографии Фроси, увеличить их и повесить в рамках над столом. Ведь фотографии свекрови давно и прочно заняли свое место в квартире.
И на этот раз она до антресолей не добралась. А когда собралась идти к Новикову, сообразила, что осталась и без цветов, которые предполагала купить, да не успела.
У Новикова собралось шесть человек однополчан. Когда Юна вошла, некоторые из них беседовали, предаваясь воспоминаниям, другие рассматривали фотографии своей юности и нынешних дней.
— Ребята, — сказал Вадим Константинович, — это дочь Фроси Ребковой. — Юна. Она… За мать сегодня с нами.
Юну сжала в объятиях седая, но еще моложавая женщина:
— Фросина дочь! Какая же ты большая, доча!
Слезы потекли по щекам Юны. Она так давно не слышала этого ласкового слова! Они сели рядом с Софьей Иосифовной — так звали седую женщину, — и та стала разглядывать Юну, будто пыталась найти знакомые черты…
— Мы с мамой твоей многих ребят, раненых, из боя вытаскивали! — она кивнула на фронтовиков. — Помню, в минуту передыха Фрося мне говорила: «Знаешь, Сонюшка, я ведь счастливая. У меня дочь растет, ей пятый год пошел. А имя знаешь какое у нее красивое? Юнона, почти что Юность. Правда красивое?» Тогда я все диву давалась — откуда у нее может быть дочь такая большая? Самой ведь только восемнадцать исполнилось! Я была-то старше, мне вот-вот двадцать должно было стукнуть.
Потом ребята объяснили, что спасла Фрося тебя. Помню, письмо придет из детдома, она, радостная, бежит к нам, вся как светится. «Доча письмо прислала!» Тебя так у нас и звали — «Доча». Потом контузило меня в конце сорок четвертого — и демобилизовали. А Фросю я так и потеряла. Замуж-то она вышла?
— Вдовой она была. — Почему Юна так ответила? Может быть, только сейчас она ощутила, что ее мама и правда осталась вдовой, несшей свою вдовью печаль до конца жизни…
— Счастливая, — вздохнув, проговорила Софья Иосифовна. — А я даже этого не испытала. Замуж не выходила. Кого любила — не получилось. За нелюбимого не хотела. Свои принципы были. Теперь жалею, что со своими принципами… — Она немного замялась, а потом продолжила: — Ребенка не родила! После войны работала и училась без отрыва. Да ты и сама, наверно, помнишь, какая после войны была полуголодная жизнь. Потом бытовые трудности, так что и влюбиться-то было некогда. Институт закончила в тридцать семь лет. Оглянулась, а для меня никого и не осталось. Только мужья чужие да молодежь, в дети годятся. А в сорок пять обзавелась отдельной квартирой. Поняла: какое же это несчастье — одиночество! Но в то же время думала всегда, что лучше быть одной, чем жить с корыстным эгоистом, с пьяницей или бабником…
«А что толку быть замужем? — подумала про себя Юна. — Я вот замужем, а у меня одиночество вдвоем! Порой даже кажется, что с тех пор, как умерла мама…»
— А помнишь, какие у Фроси были красивые волосы? — прервал мысли Юны полковник Барков, вся грудь в орденах, склонившийся к Софье Иосифовне. — Мы все ее волосами любовались. Они и сейчас у меня перед глазами. Как-то я спросил Фросю: «Трудно ведь на войне с волосами управляться?» А она в ответ с улыбкой: «Чево управляться? Зато радости-то зараз сколько. Смотрят же товарищи бойцы на мои волосы, и, може, им война не такой тяжкой становится. Раз дивчина в таких волосах. Ну а война кончится. Приду домой и моей доче обязательно косы сращу. Во́ красавица буде!» — и показала мне большой палец.
— А как она смогла меня тащить на себе? — вступил в разговор Новиков. — До сих пор диву даюсь! Я же вдвое, если не втрое, тяжелее ее. Она ж как пушинка была. Помнится — сознание теряю, а голос ее слышу: «Ну, сынку, потерпи. Чуток, ну, милочек мой, потерпи». И сейчас его слышу!
— А у Юночки волосы совсем не такие, как у мамы ее, — непонятно к чему произнесла Софья Иосифовна, — но тоже красивые.
— Эх, жаль, что у тебя ее фотографии нет! — упрекнул полковник, обращаясь к Новикову.
От стыда Юна не знала, куда деться. Фотографии она так и не разыскала!
В памяти Юны нередко возникали то глаза мамы, то улыбка, то взмах руки, приглаживающей волосы. Но все же Юне стоило больших усилий вспомнить лицо Фроси целиком. Так что же осталось в памяти? Мамина любовь к Василию.
Да, Юна сегодня должна быть «за свою маму» и должна поделиться с ее товарищами тем, что долгие годы хранила в себе ее мама. Юне показалось, что ее губы едва шевелятся, что голос ее звучит глухо. Но она любимое мамино стихотворение дочитала до конца.
— «С твоей любовью, с памятью о ней всех королей на свете я сильней», — закончила она дрожащим от волнения голосом. Будто одарила людей великой, чистой любовью мамы. Ее добротой, которой, может быть, многим из сидящих здесь не хватало не только на войне, но и все эти мирные годы. — Я в следующий День Победы обязательно приду опять и принесу мамины фотографии. И… Василия тоже. У нас есть одна-единственная его фотокарточка. Я обязательно приду. Мне это надо, — сказала Юна, не сомневаясь, что так оно и будет.
Не всегда размышления о ценности своей жизни вызваны крупным событием. Часто от какой-то маленькой детальки, штришка, даже слова рождается буря чувств, заставляя человека пересмотреть свое прошлое. Юна и не предполагала, что сочетание слов «она за нее», сказанное Новиковым своим товарищам, перевернет ее внешне уже устоявшуюся жизнь.
Вернувшись за полночь от Новикова, едва скинув жакетку, Юна влезла на стремянку и стала сбрасывать с антресолей все то, что загораживало подступ к коробкам с пакетами. Она вставала на стремянку и спускалась вниз с барахлом, чтобы шумом не будить соседей за стенкой, и клала все аккуратно на пол. И здесь она увидела колесики со спинок медной кровати, о которой со дня переезда на эту квартиру и не думала. Перед глазами встал день пятилетней давности, когда она отстояла кровать. Иван, недовольный тем, что «допотопщина» появилась в современной квартире, уложил спинки плашмя на антресоли. Потом уже навалил весь свой хлам, невесть откуда им приносимый. Металлическая сетка, сделанная когда-то на заказ, вошла в стенной шкаф.
Когда Юна увидела колесики кровати, в ней возникло неодолимое желание, как в детстве, подпрыгнуть на этой кровати и услышать мелодию ее пружин…
«А почему бы не вытащить кровать? — мелькнула у нее мысль. — Вот будет смеху! Впрочем, нет, смеху не будет… Иван тогда со свету меня сживет вместе с кроватью».
Продолжая вытаскивать коробки, поочередно каждую открывая в поисках нужных пакетов, Юна думала все же о кровати. Она не давала ей покоя.