Так прошло месяца два.
За это время Юна раза три звонила Новикову, хотела зайти, но так и не выбрала времени. А тут еще позвонил Олежек, сообщил, что памятник свекрови готов, и Юне пришлось снова окунуться в заботы, угнетавшие и раздражавшие ее.
Тайком от Ивана Юна несколько раз ездила на участок. Вначале, чтобы посмотреть надпись на памятнике. На красноватом граните золотом сверкали жирные буквы и цифры: «Донцова Мария Дмитриевна, 1912—1979». Мастер, вырубавший их в граните, словно знал характер свекрови и придал буквам какую-то купеческую вальяжность и крикливость. Надпись видна была издалека. Вблизи же буквы поражали самодовольством, таившимся в их загогулинках и изгибах.
Второй раз она ездила, чтобы рассчитаться с Олежеком. Долго мучилась, как передать ему деньги, а потом решила передать в конверте.
Деньги Олежек взял спокойно, не открывая конверта.
— Спасибо, — поблагодарил он Юну, — собрание сочинений Ключевского куплю.
— Да? — не поверила Юна. — Зачем оно вам?
— Мадам, — сказал Олежек, — нам не дано видеть свою судьбу до конца. Я, между прочим, не всегда гранит рубил. И не всегда рубить собираюсь.
Они простились. Несмотря ни на что, Юна была благодарна Олежеку за помощь.
В последний раз она приехала на участок, чтобы забрать памятник. После чего отвезла на Рабочую улицу, где его заколотили в деревянный ящик и твердо пообещали, что недели через три Юна спокойно может ехать встречать памятник в южных краях.
И Юна поехала на родину Ивана, сказав ему, что ее срочно отправляют в командировку.
Был конец сентября, когда она снова надумала позвонить Вадиму Константиновичу. Хотя часы показывали довольно позднее время, трубку никто не взял. Через час Юна снова набрала номер Новикова, но и теперь ответами ей были длинные гудки… Юну охватило беспокойство, предчувствие беды, и она позвонила Софье Иосифовне. Вроде бы просто так, пообщаться, а на самом деле — выяснить, что с Новиковым.
— Юночка, ты? — раздался заспанный голос Софьи Иосифовны. — Ты что, доча?
— Извините, что так поздно, — ответила Юна. — Но я позвонила Вадиму Константиновичу — он мне нужен по делу. А у него никто не отвечает.
— Он же в больнице, — сказала Софья Иосифовна и назвала госпиталь, куда попал Новиков. — Я как раз у него сидела, когда с ним приступ случился. Неделю назад ему операцию сделали. Наконец решились извлечь один осколок. Не знаю, что делать. Я уезжаю в отпуск, кто будет его навещать? Ума не приложу. И, как назло, наших никого сейчас в Москве нет.
— Софья Иосифовна, я завтра после работы к нему поеду. Что можно привезти?
— Куда поедешь? — в полуоткрытую дверь высунулся Иван. Когда Юна уже клала трубку на рычаг, он сказал: — Завтра мне самому машина будет нужна. Вообще я решил — буду ездить сам! А то какие-то сопляки у нас на заводе раскатывают на машинах, а я — на метро. И, в конце концов, машина была куплена мамулечкой мне.
— Что ты распаляешься? Я разве возражаю? — спокойно проговорила Юна. Но внутри в ней все клокотало. — Пожалуйста, бери. В конце концов машина действительно была куплена тебе… Как и все остальное…
На следующий день она поехала к Новикову на метро. Он, конечно, не ожидал ее увидеть и был очень удивлен. И обрадован. Юна не заметила, как втянулась чуть ли не в ежедневные эти поездки. Понимала, что ее присутствие поддерживает Вадима Константиновича. По собственному опыту она знала, что больному человеку обязательно нужна уверенность, что в своей беде он не одинок, что за дверями больницы его ждут.
Как-то она пригласила поехать с ней к Новикову Рождественскую.
— Мне неловко, — смутилась тетя Женя. — Мы виделись-то всего раз.
— Вы же знаете, тетя Женя, — его мама спасла! А мы теперь за нее. Ему же нужно, чтобы вокруг него были люди, — наседала на Евгению Петровну Юна. — Да он вообще нам теперь как родственник.
Она и в самом деле ощутила, что Новиков теперь ей действительно родственник.
Новиков обрадовался приходу Рождественской.
— Милый Вадим Константинович! — в голосе Евгении Петровны звучали теплые, материнские нотки. — Мы теперь считаем вас нашим родственником, располагайте нами, — и она погладила его по плечу.
Во время своих посещений Новикова Юна рассказала ему о том, как жила с мамой, о Гене, о редакции, о своих маленьких репортажах, о Валентине.
— Вот выздоровеете, — описывая ему подругу, сказала Юна, — познакомлю вас с ней. И поженю! Она вам будет хорошей женой. Хозяйка прекрасная, чистюля. Очень хороший друг и верный товарищ.
Новиков застенчиво улыбнулся, открыл было рот, но так и не нашел нужных слов. Все, что касалось Ивана, Юна обходила стороной, не упоминала даже его имени.
Визиты в госпиталь были Юне совсем не в тягость. Может быть, потому, что, не стесняясь, говорила она с Вадимом Константиновичем о своей жизни, советовалась и даже жаловалась. Новиков не видел в Юниной жизни пустоты и бесполезности. И она, пожалуй, только теперь ощутила свою необходимость другим.
Нередко Юна старалась прийти пораньше, чтобы помочь кому-то из больных, лежащих в той палате. Она видела их благодарные глаза, и это ее трогало.
И еще она чувствовала, что из ее сердца уходит ожесточение и недовольство Иваном, жизнью. А ведь совсем недавно ее душа была полна горечи. Юна поняла, почему ее мама говорила, что не надо ждать платы за добро, а надо делать его…
Перед самыми Ноябрьскими праздниками Юна надумала повезти Ивана в поселок, где жила свекровь. Показать ему надгробие. Она убедила его, что ей нужна консультация врача, который живет не в Москве, а там, на юге. И уговорила Ивана взять неделю в счет отпуска, так как без него она ехать не может. Но город, который она назвала мужу, находился несколько в стороне от поселка свекрови.
— А все-таки куда мы едем? — в который раз спросил Иван. Певец закончил песню, и снова треск приемника врезался в их уши. — Что за дурацкие секреты? Да, кстати, раз у меня не вышла встреча, как приедем, позвонишь, дома скажу кому. Договоришься насчет стройматериалов. Заготовишь письмо из редакции.
— Какие стройматериалы?
— Я взял садовый участок. Буду строить дачу.
— Кому нужна дача и кто на ней будет жить? И кто всем будет заниматься — стройка, огород? И все для того, чтобы проводить там отпуск. Странно это. Быть привязанным к даче?.. Понимаю — были бы дети. Ради них можно и постараться, а так… — Юна умолкла.
Лицо Ивана позеленело.
— Неужели ты думаешь, что я всю жизнь собираюсь быть без детей, без семьи? — выкрикнул он. — Слава богу, квартира есть. Машина тоже. Будет дача.
Юна резко затормозила и остановила «Москвич».
— О каких детях, о какой семье ты говоришь?
— Мне в тебе надобности все меньше, — продолжал злобно Иван. — Правильно мамулечка говорила — ты ноль без палочки.
Он еще говорил что-то обидное, но Юна уже не слышала его. Она сидела, уткнувшись лицом в руки, лежащие на руле, и горькие мысли сверлили ей мозг.
Сидит в машине, а за дверцами сыплет то дождь, то снег, и слушает оскорбительные гадости. Как вообще она прожила с этим человеком восемь лет? Где были ее достоинство и честь? Как случилось, что она дошла до жизни такой?
Может быть, только сейчас Юна стала понимать, что достоинство свое она теряла постепенно, что началось это еще тогда, когда она отдалась Симке без любви. И потом теряла, когда, любя Корнеева, терпела его распущенность. И, наконец, когда без любви вышла замуж за Ивана. Что стремление к благополучной и «красивой жизни» уже почти лишило ее достоинства.
«Почему, собственно, я должна все это слушать от него? Разве мама для того меня спасала, воспитывала?»
— Я поставила надгробие твоей матери, — мертвым голосом сказала Юна, поднимая голову. — Где там кладбище, ты знаешь. До Курска осталось пять километров. Дойду пешком. Прощай. Я ухожу от тебя…
Юна взяла сумку, вышла из машины, хлопнув дверцей.
Опять начал падать снег. Он шел все гуще, все сильней, и Юна щурилась, ловя снежинки губами. Подмораживало, сапоги ее поскрипывали на ходу. Белоснежное шоссе, белое-белое от чистого снега, лежало перед ней, как новая страница еще не прожитой жизни.