Но слушатели были настроены миролюбиво. Это были главным образом заводская молодежь и студенты. Они даже хлопали исполнителям.
Во втором отделении на сцену вышла певица, еще совсем юная, но рослая, с темными, неровно обкромсанными волосами. Будто они у нее еще только начали отрастать после болезни. Короткая юбка, кофточка на манер деревенской косоворотки. Было не понять, чего в певице больше — мужского или женского. И голос у нее был низкий, с хрипотцой.
— Ну и лошадь! — проворчал Андрей. — Гибрид какой-то!
Песни певица исполняла все незнакомые. Ни одну из них Ритка не знала и не смогла запомнить. Но зал слушал и аплодировал благодарно. Хлопала и Ритка. А у Андрея хлопки получались такие громкие, что оглушали. Ритка пугалась каждый раз.
Она боялась, что Андрей спросит, понравился ли ей концерт. Он сказал только, поднимаясь:
— Ну вот и убили вечер!
Андрей стоял в очереди у вешалки, а она отошла к стене, зная, что привлекает к себе внимание, гордая этим, и старалась запомнить и публику, и красные бархатные дорожки, и зеркала. Сделала усилие, чтобы запомнить. Все было как во сне. Будто она видела себя со стороны. И все же она немного отдохнула, отвлеклась во время концерта от своих мыслей.
Когда вышли, ветер зло метнулся под ноги, обжег сквозь чулки. Андрей заметил, как она поежилась.
— Надо было надеть сапоги, а туфли взяла бы с собой в сумку.
Ритка промолчала. Не объяснять же было Андрею, что сумки у нее никакой, даже самой завалящей, нет. А Андрей поднес к глазам руку со светящимся циферблатом на запястье.
Время-то еще совсем детское. Начало одиннадцатого только. А завтра выходной… Знаешь что? А не закатиться ли нам в «берлогу»? Валерка со своей Аидой уже, наверное, там.
Ритка хотела напомнить Андрею про ту девушку Валерки, которую Андрей как-то упомянул. Что учится в вечернем техникуме. Нет ее, такой девушки. У Валерки есть только Аида. А про ту Андрей выдумал. Андрей вообще легко и часто говорит неправду Ритка уже приметила за ним это и каждый раз огорчалась. Не любила она неправды, даже в мелочах.
И теперь отозвалась не сразу. В «берлогу»? Опять карты, бутылки?.. Пусть концерт был не очень-то и все же… Портить такой вечер! Да и когда она вернется тогда домой?
— Ну, а куда тогда? — Андрей уже не скрывал своей досады. До вашего подъезда? И не надоело тебе?
— Надоело, призналась Ритка. Посидеть бы где-нибудь в тепле, поговорить. Или даже помолчать вдвоем. — Поехали. В «берлогу».
И высказала свое удивление, чтобы окончательно рассеять недовольство Андрея:
— Смотри, как все быстро разошлись! Будто растаяли. Весь народ.
— Всегда так, — Андрей подобрел и обнял ее за талию. Пошли навстречу ветру. — Торопятся же все. Чтобы успеть на автобус, трамвай.
Им повезло: едва подошли к остановке — тут и нужная им «тройка». Даже ноги у Ритки не успели окоченеть.
Через щели в ставнях «берлоги» не пробивался свет и ключ был на месте — под половицей крыльца.
— Должно быть, приедут автобусом, — сказал Андрей, имея в виду Валерку с Аидой.
Он сбросил куртку и принялся растапливать плиту. В комнате выстыло. Видимо, не топили с тех пор, как они были здесь в последний раз. Хорошо еще, Валерка натаскал дров про запас, весь угол завалил поленьями.
Ритка сидела, нс раздеваясь, на краю кушетки и смотрела, как Андрей щиплет лучину. Топить печку он явно не умел: лучины нащипал мало и от сырого полена, она у него нс разгоралась, поленья не лезли в дверцу.
«Вот сейчас, как только лучина вспыхнет, сразу и скажу!» — наметила про себя Ритка.
От этой мысли под сердцем похолодело. Что Андрей ответит ей? Как примет ее признание? Вскипит, примется всячески обзывать ее? «Вот ты какая, оказывается? — скажет. — Я-то тебя уважал, водил по театрам, а ты…» Может быть, он даже побьет ее? Или выгонит? На холодный, злой ветер. И она замерзнет там на снегу, в промозглой тьме улицы.
Лучина все не разгоралась. Андрей чертыхнулся, швырнул ее на пол и поднялся с колен. В углу за столом у него, оказывается, была припрятана бутылка белой. Хлебнул прямо из горла. Потом поднес бутылку Ритке к лицу.
— Выпей, согреешься.
— Не, я не буду. Я лучше… я сейчас растоплю, — торопливо сбросила с себя пальто и схватилась за лучину. У нее, конечно, дрова разгорелись сразу же. Оставила дверцу незакрытой, завороженно глядя на огонь.
Андрей сидел теперь на табурете спиной к столу, он положил на стол локти и все прикладывался к бутылке, рассказывая, как с ним считаются на заводе. Он всегда начинал хвастаться, когда пьянел. И напоминал Ритке в такие минуты отца. Смотрела на огонь и думала, что Андрей испортил этой своей бутылкой весь вечер. Именно из-за нее он стремился так в «берлогу». Неужели обязательно нужно пить? И как он проводит теперь ее домой? Вероятно на исходе уже двенадцатый час. Одна она теперь и нос побоится высунуть на улицу. Придется ждать, пока начнет светать.
Что подумает о ней мать? Она, может быть, уже отправилась разыскивать Ритку? И не знает куда податься? Бродит вокруг дома, вглядывается в каждого прохожего. Так она поступает обычно, если вовремя не вернется домой отец. Хорошо еще, если матери придет в голову, что она припозднилась у Томки и осталась ночевать. Мать, может, даже уже в милицию звонила? Хотя откуда она позвонит? У них там в новых кварталах телефона днем с огнем не сыщешь. Не сомкнет глаз всю ночь.
У Андрея уже заплетался язык. Как он все говорил? «Мне нравится дарить тебе радость». Вот и подарил, порадовал. Напился и не подумал даже, как ей ночью добираться домой. А она еще хотела рассказать ему, признаться в своей горькой тайне.
Он еще сообразил вовремя перебраться с табуретки на тахту, завалился навзничь и сразу же захрапел, руки как плети, рот полуоткрыт. Возле ножки табурета валялась па боку, поблескивая, пустая бутылка.
В комнате потеплело, а ее почему-то бил озноб. Поставила на плитку чайник. Вода в нем была несвежая, застоялась, пахла тиной. И все же поглотала ее, чуть подсоленную слезами.
Ночь была какая-то тягучая, глухая, недобрая. Или эта, вторая половина ночи всегда такая? Обычно в такое время Ритка спит. А с другой стороны, не хотелось, чтобы ночь кончалась. Настанет день, нужно будет что-то говорить, смотреть людям в глаза.
В седьмом часу набросила на платье пальто. К глазам вдруг снова прихлынули слезы: если бы Андрей знал, как ей досталось это платье! И она пошла на такое только из-за него, а он… Андрей ничего не хочет знать о том, как ей живется, ему нет никакого дела до ее переживаний.
Присела снова возле протопившейся печки. Настигла вдруг мысль: а куда она, собственно, торопится? Воскресенье. В школу не идти. Какая разница, когда она вернется домой? Утром или к вечеру?
Андрей проснулся в девятом часу. Огляделся хмуро, видимо не сразу сообразив, где он, позвал, как зовут собак, похлопав по кушетке возле себя:
— Иди сюда… Ну, чего ты? Обиделась? Ну, выпил. Парень же я.
Ритка сказала, что мать беспокоится. Еще потащится разыскивать. Добавила:
— Да и твоя, наверное, тоже.
Андрей ухмыльнулся.
— Моя знала, что я не приду. Я предупредил, сказал, что заночую у дружка. И потом… не до меня ей теперь. Замуж она у меня собралась.
— Как замуж? — поразилась Ритка. — Она же… немолодая уже.
— Немолодая. Скоро сорок будет, а вот собралась, — не без обиды продолжал Андрей.
Ритка услышала эту обиду в его голосе и подошла, но на кушетку не села, а устроилась на табуретке в ногах. Побоялась рук Андрея. Они были наглые, эти руки, бесстыдные…
— За кого же она выходит?
Андрей презрительно поморщился.
— А, нашла какого-то хлюпика! Да еще с довеском. Девчонка у него. Теперь решают, где жить: здесь или к нему переехать? Из Черемхово он. Инженер-горняк. Слушай, — сам себя перебил Андреи, — что-то жрать охота. Не ужинали же… Возьми-ка там, у меня в куртке, четвертную и слетай в магазин, нет, лучше я сам, а ты принеси воды и вскипяти чайник.