Он примчался на дорогу из Камарана в Терра-Велья, но было уже поздно. Он выбрал дорогу в Порто-Алто, чтобы ее товарки их не заметили, но она этим не смущалась, ей даже льстило быть возлюбленной такого музыканта. Смуглянка поджидала его с заката, для нее ночь начиналась с этих пор. А для него ночь наставала лишь с появлением звезд. Потому он и вернулся на хутор совсем больной, что был уверен: смуглянка его провела. Губная гармошка всю дорогу пролежала у него в кармане.
Старик и Мариана ждали Рыжика. Он пробормотал: «Доброй ночи» — и, выбросив засохшую ромашку, плюхнулся на кровать. Добрый Мул спросил, не нужно ли ему чего-нибудь. Он притворился спящим, даже захрапел. Но уснуть не мог до зари и слышал, как на рассвете петух прокричал в курятнике.
Глава восьмая
Почему не пришли за ним братья Арренега
Когда петухи возвестили утро, он уже был на улице и курил сигарету, прислонившись к дверям таверны. Пристально глядя на дорогу, прорезавшую вдалеке Лезирию, он все еще рассчитывал на встречу с братьями Арренега. Все идут по этой дороге, он не может их не увидеть. «А вдруг они прошли ночью?»
Неудача со смуглянкой повергла его в уныние. Другие увлечения — правда, он был тогда совсем зеленый — оставили, конечно, свой след в памяти, но это… Это было нечто иное, реальное, ощутимое…
Ночи были мучительными и тягостными.
Он вздрагивал, слыша возню за стеной, каждый шорох — вот Мариана, ложась спать, снимает юбку, вот старик целует ее, вот она наливает воду в цинковый таз, моется до пояса. «Какая она, женская грудь? Такая же упругая, как и Марианины руки?» Мысли терзали его.
Добрый Мул, привязавшийся к нему из-за кроткого нрава (гордиться его игрой он стал позже), усмотрел в его покорности признак того, что он нуждается в ласке, и теперь диву дался столь разительной перемене, — во взгляде сквозила нескрываемая вражда, речь сделалась дерзкой, развязной, жесты — резкими, будто слова вцеплялись в него и требовалось силой оторвать их. Старик угадал причину и ни о чем не спрашивал. «Не так ли и Мариана изводилась? Может, что-то промеж них стряслось?»
Сидро знал, что урожай уже убран, однако не терял надежды: вдруг артель осталась на прополку риса. Все зерновые скосили, начинались работы на токах. Лезирия была выжжена солнцем дотла. Однажды утром он ковал лошадь под наблюдением Доброго Мула и вдруг заметил группу женщин у водоема. Сбросив котомки на землю, они пили воду. Он вгляделся получше, и ему почудилось, — да, почудилось, и он поверил, — что одна из них, в желтом платке и голубой блузке, и есть его смуглянка. Он выпустил ногу лошади и помахал женщине, та ответила. И прежде чем хозяин коняги и старик успели вымолвить слово, он уже мчался к водоему быстрее лани.
— Добрый день! — выпалил он, задыхаясь от бега.
Женщина была загорелая и фигурой чем-то походила на смуглянку, но его дружескую улыбку почему-то приняла сдержанно.
— Вы из Терра-Велья, правда?
— Нет, из Аркауса, — ответила она. — Тебе чего-нибудь надо?
Надо ли ему чего-нибудь… Знаешь, детка, есть вопросы, которых не задают. Конечно, надо, не полоумный же он. Ему так хотелось увидеть девушку, ту, что сидела на скирде соломы, и напомнить ей тот вечер и обещание прийти на дорогу. «Ведь я приходил, честное мое слово. Кто виноват, так это подлец староста, он нам помешал сговориться. Или ты забыла, что обещала?»
— Вы, часом, не знаете, артель в Терра-Велья… еще там?
— Уж месяца полтора как ушла, — сострила ехидная старушенция, подошедшая разнюхать, чем тут пахнет.
— И на уборку риса они не остались?
— Нет. Домой решили податься…
Он отвернулся, пристыженный тем, что они заметили его смущение.
— Если тебе чего передать надо, так мы аккурат из тех самых мест.
Он заколебался, стоит ли продолжать. «Что я им скажу?»
— Была там одна девушка… — Будь проклято это заикание! — Да… девушка, ладная такая…
Женщины переглянулись.
— Как ее звали? — справилась та, что побойчей.
— Как звали, не знаю. Понятия не имею. Она такая… такая смуглая.
Женщины так и прыснули со смеху.
— Все мы смуглые, мил человек. Рыло-то одной пудрой пудрим.
Ему сделалось мучительно стыдно, захотелось оборвать их какой-нибудь грубостью. Однако под их дружный хохот, уязвивший его в самое сердце, он повернул назад. И снова подумал, что долго здесь не задержится.
— Когда братья Арренега придут за мной на танцульку, последний дурак я буду, коли вернусь к Доброму Мулу. Дурак, да еще и тронутый вдобавок.
Побурели ивы и тростники с приходом старухи осени, закончили уборку риса артели, и желание Рыжика убежать притупилось, тем более что его товарищи так и не появились на хуторе. Осень как-то размягчила его или, может быть, не осень, а горькая печаль старика, который все чуял по запаху и, уж конечно, догадался, что было на уме у Сидро. Но что поделаешь — Арренега как сквозь землю провалились, как в воду канули. Алсидес не знал их матери и потому не понимал, что бедняжка все глаза проплакала из-за этих сумасбродов, которые вечно рыскают по Лезирии в поисках приключений и в один прекрасный день кончат, как их отец, — его пырнули ножом и бросили в степи на растерзание диким зверям. Кроткая, безответная, что она могла сделать?! Потому как не существовало на свете ни таких просьб, ни такой брани, чтобы удержать их в Саморе, а угрызения совести их не мучили.
«Они будто птицы по весне», — говорила она.
Ни одна из местных девчонок, стыдливых скромниц, уже не останавливалась побалакать с ними. Братья не были ни красавцами, ни работягами, хоть и толклись на площади в поисках работы. Одно у них было достоинство — умели заливать, да так, что поневоле заслушаешься, и девушки спешили выставить их за дверь, если только не уступали тут же, на берегу Соррайи. И вот теперь они переключились на батрачек из артелей и подолгу отсутствовали в родных краях.
Они являлись на фермы, прикидываясь монахами, тихие, застенчивые, но тут же опытным взглядом оценивали женскую половину. Потом собирались, чтобы поделиться друг с другом своим выбором, — общность вкусов сразу обнаруживалась. Они разыгрывали жертву, запуская деревянный волчок. И двух-трех оборотов хватало, чтобы решить спор: тут они были благоразумны.
Начиналась осада. Братья ели и спали прямо на ферме: зачем терять время на отлучки домой? Девушкам нравились их ухаживания, настойчивость и обходительность, и они с удовольствием слушали их болтовню, обещания и россказни о богатых двоюродных братьях, постепенно теряя способность противостоять этому напору. Впрочем, разве случалось такое, чтобы они могли ему противостоять? Потому что, если во время прополки риса или жатвы у них вдруг не оказалось бы дружка, они сами пошли бы на все, лишь бы усмирить бушующую кровь.
Даже если только один из них хотел добиться своего, другие его не покидали, словно участвовали в азартной игре. Возвращались они зимой, когда у них от голода живот подводило, словно у волков. Изрядно потрепанные, присмиревшие, но неисправимые хвастуны — ведь, как похвалялись они в тавернах, ни одной женщине еще не удавалось избежать их мышеловки.
Тут-то и крылась причина того, почему братья не пришли за музыкантом. Они бродили по землям Бейры, пока не начались холода. И, надо сказать, совсем обезумели, потому что на этот раз никто из них не смог добиться желаемого. Они даже установили премию тому, кто первым протрубит победу: двое других купят ему желтые ботинки (шевровые, не иначе!) с застежкой сбоку и длинным, как у аиста, носом.
Немые крики
— Знаешь, хорошо, что ты попал в нашу камеру, — сказал испанский партизан Гарсиа; он подошел ко мне, когда я гулял по камере, чтобы размяться после чтения Алсидесу.
— Хорошо для нас и для него. Ведь мы раньше считали, что твой земляк провокатор, полицейский агент. Он всем угрожал, по любому поводу хватался за свой «автомат»… Некоторые не могли сдержаться, и доходило чуть ли не до потасовок. На шум сбегались надзиратели, твоего земляка, разумеется, пальцем не трогали, а того, кто с ним спорил, сажали в карцер. А если он был к тому же политический, он не возвращался.