— Рой, ну что?
— Дракон его знает. Странное затишье.
— Вот-вот. Подозрительная картинка.
— Картинка настоящая, — человек машинально коснулся магического амулета. — Но это не значит, что мы видим всё, что хотим.
— Думаешь, это ловушка?
Ройчи неопределённо качнул головой, к чему-то прислушиваясь.
— Посмотрим. Пошли дальше.
И они лёгкими, неуловимыми тенями сколзнули по краю двора в заданном направлении. Возле конюшни находилось трое часовых, двое из которых сидя дремали, а третий, опёршись о копьё, недвижно пялился в темноту. Тоже уснул? В умении солдатской братии засыпать в самых неожиданных позах и положениях (вплоть до движения в пешем строю) никто не сомневался. Тишь да благодать, как и не было кровавых разборок, а помещения не полны мёртвыми и пленными.
Лёгкий ветерок шевельнул волосы эльфа, и эта прохлада была так приятна, что он невольно зажмурился, отдаваясь ласковым касаниям, не задумываясь, прилично ли высокорождённому так внешне реагировать. Если разобраться, то он уже не очень числил себя плотью от плоти эльфийского общества. Вот частичкой Леса — да, таким себе листиком (как всё-таки имя обязывает!), носимым ветром судьбы по бескрайним просторам Веринии. Как ни странно, но по его мнению, несколько отличному от мнения большинства чистокровных высокорождённых, Лес и общество эльфов со своими законами, иерархическими лестницами и условностями — не одно и тоже. Но не стоит тут путать понятия «общества» и «народа», он — эльф, и этим всё сказано, не взирая на каплю человеческой крови. А вот Священный Мэллорн, его благотворная аура, умиротворяющая магия, исцеляющее влияние — это то, чего больше всего не хватало ему, Каэлену, Осенней Стреле, из всех клановых вотчин и иных ареалов обитания высокорождённых, этакой духовной подпитки, выравнивающей его, как целостную личность со своим набором стремлений, желаний и мечтаний. Потом уже идут родственники и прочие. Но так уж сложилось у них, долгожителей, что навещать и видеться друг с другом достаточно и раз в десять лет (зачем надоедать и портить отношения?). Да, в этом была своя мудрость.
Вот поэтому Листочек и ощущал себя членом племени именно наёмников. Не той её части, что формировалась по расовым, клановым или племенным признакам, порой довольно расистским, негативно и нетерпимо относящимся к иным, а той интернациональной общности, где собираются разумные, относящиеся друг к другу, как профессионалы, даже в случае неприязни, сохраняющие хладнокровие — то есть те, кто смог переступить границу, делящую народы на мелкие и очень мелкие группки с огромным количеством претензий ко всему, не относящемуся к их обществу. Следует, правда, заметить, что конкретно их компания, собранная вокруг такого разного, но чаще насмешливого и бесспорно обаятельного (это он тщательно скрывает!) и до конца преданного товарищам человека по имени Ройчи, даже в этом отличилась, собрав максимально разных представителей народов.
Листочек внезапно ощутил неожиданную нежность к товарищу. Без всяких посторонних намерений — как к брату или иному близкому родственнику. Это всколыхнулась в душе сентиментальная струнка, между прочим, присущая высокорождённым. Прослезиться с каменным лицом — это эльфы могут и умеют… А вот Ройчи научил-таки его плакать по-настоящему в своё время. И пусть он стесняется этого, а человек дал чёткое обещание спрятать эту тайну глубоко-глубоко, но Листочек был благодарен ему за такой дар, за это… неоценимое умение — лить солёную влагу. Ну и за многое другое тоже благодарен.
Ройчи поднял руку в жесте внимания и осторожности, и эльф, отвлёкшийся от размышлений, тут же услышал недалёкий бубнёж. Они аккуратно двинулись на звук и обнаружили в одном из амбаров неприглядную, но достаточно привычную для войны картину: до десятка связанных пленных, кто вповалку, кто сидя — опираясь спиной о стену под присмотром троих солдат. Но вот, что интеремное увидели наёмники в свете чадящего факела: пленными были воины с Восточного предела в зелёных плащах, а охрана — в форме городской стражи.
Вела себя стража, мягко говоря, некрасиво. Двое вальяжно расположились на входе на дубовых колодах, а третий сплошным потоком выплёвывал слова (именно его они и услышали), нервно и как-то истерично расхаживал перед связанными, костерил их самыми чёрными ругательствами, обещаниями страшных кар, при этом пиная ногами, не очень сдерживаясь и куда придётся.
Картина была неприятная, и Листочек, послушав пару ударов сердца, собрался уходить, но человек его вдруг придержал. И вот они битый час наблюдали этот позор: беснующегося дракона под аккомпанемент похохатывающих подельников. Неужели в столичную городскую стражу набирают таких отморозков? Или это те же солдаты, что и встреченные ими во дворце, что издевались над пожилым дворянином.?
— Я вам… драконы… яйца ваши… запеку… на медленном огне… не поленюсь, очищу — будете жрать… те, кто проглотит и выживет, орки вонючие… тому светит… почётная кастрация… на главной… столичной площади… как она там называется?.. площадь нищих… и кол в жо… в таком виде… Вас и полюбят… фигуристые агробарки… если ещё останутся таковые… целые… или — хо-хо — чуть помятые… подкрашенные… кровавыми соплями… пусть радуются… что у них появились… настоящие мужики… за счастье станет… сапоги лизать… всех вас… выкормышей благородных… свиней голубых… кровей… под медленный нож… огонь медленный… Дылда, — раззявил рот в сторону товарищей у входа, — нас точно… не бросят драконы… шмонают щас сундуки… а мы тут… с жабой бодаемся… кинут нас сволочи… чую ни медяшки… в карманах дырявых… не принесём…
— Заткнись, — негромко бросил правый от входа. — Шило сказал: долю получим, главное товар сберечь. А ты, Вошь, так и норовишь осложнить нам жизнь, не доведи до беды — они живые нужны.
— А я шо, а я ничего, — пожал обиженно худыми плечами нервный, — жить будут… если не обосрутся… Живыми — не значит не порченными…всегда скажем: сопротивлялись… пришлось учить… уму разуму…
— Точно, — донёсся какой-то писклявый голос, совсем не подходящий крупному парняге с кучерявой шевелюрой, скошенной на лоб (шлем он свой, игнорируя положения караульной службы, бросил у ног). — Ща-аз ат-дахнём и па-а-портим их ма-а-лёха-а, — странно растягивая слоги сказал он противным голосом, от которого у Листочка, как говорят люди «шерсть на загривке встала» от жуткого отвращения — он понял, к какой категории относится этот дракон с хвостом в заднице. А тот продолжал под аккомпанемент дружного, но негромкого гыгыканья. — Та-ак па-а-портим, шо и па-а-лач не за-а-аметит… па-а-ка шта-а-ны не снимет… Гы-гы… ска-а-жем, шо то кра-а-вавые ма-а-зали от долга-го сиденья-а на рыца-арских ла-а-шадках…
Эльф дёрнул Ройчи за рукав и чуть нахмурил брови, торопя уходить — у него чесались руки оборвать эти никчемные жизни. Ещё чуть-чуть, и ему будет начхать на соображения маскировки и прочее — эльфу претило вот так молча наблюдать за издевательствами. Он же не тёмный, в конце концов!
Но Ройчи отрицательно покачал головой, бросил выразительный взгляд на эльфа, и с безмятежным видом продолжил наблюдение. Не поймёшь его: действительно ли он равнодушен к происходящему или это просто маска. Но на памяти Листочка человек никого никогда не пытал ради удовольствия — только по делу, и насколько он знал, товарищ не испытывал при этом радости… Отвращения, впрочем, тоже. Это была одна из тех областей его разума, куда никто не смог проникнуть, и о чём Ройчи думает в такие моменты: о цветочках или своих самых страшных кошмарах — неизвестно.
— Странная стража, — шепнул человек чуть погодя очень тихо, но явно не очень опасаясь этих безалаберных охранников.
И эльф наконец-то понял, что его смущало — повадки, но особенно речь говорившего, не эмоциональность — динамические скачки от шёпота до возбуждённого относительно громкого форте, а именно слова и манера их подачи. Они больше подходили к какому-нибудь бандиту, нежели рядовому патрульному, обязанному беречь покой граждан, пусть и пересёкшемуся с неблагонадёжным народцем по долгу службы.