Обидно. Но он, Худук, гордо задрав нос, с помощью плачущей матери собрал котомку, и, не оглядываясь, покинул родные места. И…всё.
Гордость закончилась через два часа пути, когда он пересёк метки племенной территории и стал продвигаться по незнакомым местам. Злость, как и припасы, рассеялась через три дня. Охота, кстати, тоже с тех пор не задалась, и он изрядно отощал. Остальные же дни он держался исключительно на упёртости, которой наравне с едким, злым чувством юмора ему было не занимать. Но уже нет да нет, появлялись нехорошие мысли: наплевать на собственное чувство достоинства и… вернуться.
Вымолить прощение, он был уверен, ему не стоило труда: пообещать отцу быть примерным и прилежным сыном, явиться к старой образине соседу (но так, аккуратно, чтоб его родичи не заметили — как пить дать, вначале побьют) и предложить руку и сердце всем дочерям скопом. Всем четверым. А что? Интересная задачка! Если — вдруг! — проблема в качестве, возьмём количеством!
На подобные настроения особенно влияла накатывающая тоска по родным и по племени. Даже Брызла, сына военного вождя, своего наипервейшего соперника, он готов был видеть рядом — до того одичал и устал.
Котомка натёрла плечи, суставы ног болели, в носу зарождался неприятный свист — следствие постоянных ночёвок на земле, уши поникли, как самый верный барометр настроения.
Что и говорить, его самомнение изрядно поизносилось за эти дни. Он-то себе казался первоклассным следопытом, умелым воином — и вообще, крутым парнем. А на деле выяснилось, что десятидневный переход по горам — это не двухдневная охота вне посёлка, сон на камнях с подстеленной котомкой и шкурой убитого козла (ещё та история в целый световой день погони за подранком, сбитыми коленями и расцарапанной рожей; одна радость — дурные мысли не лезли в голову, кроме вполне весомых, ярко озвученных и ещё долго летающих меж скал ругательств, что нисколько его не оправдывало, как охотника; к тому же шкура начала изрядно пованивать!) — это не специально устроенные пастушьи лежбища, вспоминаемые сейчас с ностальгией, а охота и шаманство, практически всегда происходившие в компании со сверстниками и под чутким руководством наставника — ученичество в племени Худука длилось до семидесяти лет, а молодому гоблину исполнилось едва пятьдесят, в одиночестве же подобные занятия поддавались с трудом… Вообще пока не поддавались.
Поэтому впечатляющая картина гор, открывшаяся усталому разуму, была скорее всего следствием очищения сознания от глупостей и условностей, коими всегда заполнена голова цивилизованного существа. К чему можно отнести недостаточные, поверхностные знания, чувства, не несущие практического зерна как то: досада, обида, импульсивность, раздражение, нетерпение, а также бесконечные диалоги (мысленные, естественно, автором которых был он сам), ведомые с отцом на известную тему, но не имеющие на данный момент ни смысла, ни решения.
Когда ты чувствуешь себя бесконечно малой частичкой перед необъятностью сущего, то такие вопросы, как: голодная ли, довольная ли песчинка, звучат смешно. Закатные горы проглотят и меж зубов не застрянешь. Подохнуть в таком красивом месте — что может быть чудесней?
Гоблин стряхнул наваждение и криво усмехнулся. Выбор небогат: когда рядом никого нет, объектом для насмешек становишься сам. Главным и неизменным лицом словесной атаки, верным источником по отрабатыванию искусства уязвления можешь быть только ты…
Он устало провёл рукой по глазам, сбросил котомку прямо под ноги в пыль и рухнул на неё сверху. Что-либо повредить в ней он не мог. Мешочки с целебными и колдовскими травами надёжно упакованы, сменный комплект одежды: рубаха, штаны, запасная обувь — что им сделается, трут, огниво — и прочая мелочь вряд ли пострадают от костлявой задницы. Оружие же: длинный родовой боевой нож, два маленьких метательных кинжала, праща и кистень — всё на поясе. Прикрыл глаза и расправил уши. Плюс включился нос — что-то его тревожило последние сколько-то сот локтей. Прислушался.
Запах. Вонь. Видимо, он действительно отупел либо глупо и бессовестно расслабился, ибо стоило чуть напрячься, как почуял метки горных троллей — где-то неподалёку находилось место их обитания. Чего-то его не туда занесло… Тогда почему так пусто? Где… жизнь?
За время путешествия он несколько раз, заслышав приближение разумных, сходил с тропы, укрывался, здраво рассуждая, что подобные встречи чреваты для одинокого ушастого. Закатные горы — вотчина тёмных, по большей части троллей и гоблинов, но иногда забредали летучие отряды вахков, спускавшихся с самых вершин, дальних родственников уруков, если можно так выразиться, ещё более диких и кровожадных. Что тут же подтверждалось, и гоблин, холодея, прикрывал глаза — воины охотничьих отрядов легко могли почувствовать взгляд. Хорошо хоть с ними не было шаманов, для которых подобная игра в прятки — щёлканье семечек.
И вот сейчас он чуть ли не в наглую собирался выйти к троллям. Громадные тёмные «игриво» относились к братьям своим меньшим и, несмотря на кажущуюся неповоротливость, недалёкость и тугодумие, были достаточно подвижны и сообразительны, чтобы скопом отловить непрошенного гостя, а потом, следуя извращённому чувству юмора (вернее полному его отсутствию) использовать пойманного для развлечения: бросать в него «маленькие» игральные кости, привязывать за ноги над пропастью и гоготать, когда тот визжит, отдавать в качестве живой куклы своим детям, абсолютно не уступающим в росте, но значительно обгоняющих в массе — в общем, ещё много не очень разнообразных по смыслу, но «весёлых» занятий, вследствие которых маленького тёмного совершенно случайно могли задавить.
Гоблин, несмотря на еле двигающиеся конечности, собирался уже прянуть назад, когда подувший в его сторону ветер донёс ещё один запах. Настойчивый, будто бы сладкий, как… как при забивании животного… Кровь.
У него закружилась голова от неприятных предчувствий. Кровь и тишина. Вывод однозначный: надо убегать… Но ноги, тем не менее, несли вперёд… А спереди уже отчётливо несло гарью, вонью нечистот, опять же кровью… опасностью.
Брошенная котомка, забытая, осталась на тропе. В правую руку впрыгнул боевой кинжал, в левую — метательный нож, гоблин пригнулся и, раздувая ноздри и парашюты ушей, настороженным стелющимся шагом двинулся вперёд. Ибо ещё один порок имелся у непутёвого сына своего племени — любопытство.
За первым же поворотом обнаружился тролль. Мёртвый. Исполосованный каким-то острым оружием: голова в стороне — левый глаз невозмутимо пялится в серое небо, левая рука по плечо отдельно от тела — тяжёлая дубина так и зажата в ладони, из встопорщившегося живота выперла сизая масса кишок… Отвратительное зрелище! Гоблин судорожно сглотнул, отвернулся и постарался поскорее миновать это место.
Но дальше было ещё хуже: мёртвые, изломанные тела, размозжённые головы, раззявленные рты… Вот тут, видимо, несколько воинов приняли бой — в мешанине кусков мяса сложно что-либо различить. Но противников закатных великанов — ни одного. Не могли же тролли напасть на троллей? Они, в отличие от остальных тёмных не воевали друг с другом то ли из-за нечастого появления потомства: самка за жизнь могла выносить одного, в лучшем случае двоих детей (да ещё сберечь!), то ли из-за опасений: такие громадины если уж начнут, то не остановятся. Подраться из-за самки, например, — это да, они были не дураки. Так что…
А потом скалы разошлись, и открылся вид на посёлок. На то, что когда-то им было. Сами тролли, скорее, занимали пещеры, входы которых зияли чуть дальше, перед ними же когда-то находились большие шалаши, кропотливо собранные из редких здесь корявых сосенок, сейчас покосившиеся и догорающие… А вокруг всё в мёртвых телах троллей — мужчин.
Гоблин будто пришибленный пробирался сквозь завалы утвари, горелые обвалившиеся каркасы, убитых, и не мог остановиться, чтобы задать себе вопрос: какая сила смогла одолеть этих великанов, куда он сам движется, что ему надо — его неумолимо тянуло туда, к пещерам, сквозь хаос смерти, остекленевшие глаза скользили по окружающему, словно по льду…