О том, что Плехотин перебежал к противнику, сказал боец Солодков, побывавший дома в Пустогороде, откуда был родом и Плехотин. Там все рассказывали, что Плехотин грозится выпросить у немцев роту солдат и выловить всех партизан. Он открыто ходит по селу вместе со старостой и полицаями.
Потрясающие вести принес Артем Гусаков:
— В поселке Смолени гестаповцы сожгли семь партизанских хат и жену партизана Пятницкого с двумя малыми детьми, живыми в огонь бросили. А в Шостке восемьсот душ зарыли в одной могиле. Живыми в нее бросали… В Глухове концлагерь открыт, весь советский актив туда загоняют. Набедовались и мы: в лесу да в поле ховались. Вы меня выручайте, всю семью в партизаны записывайте — и Никифоровну, и невестку, — мочи нет жить в селе!
Анисименко решил собрать всех коммунистов, чтобы решить, как быть и что делать дальше. Договорились, что собрание проведем через два дня, когда коммунисты будут в сборе.
Лейтенант Щеглов вызвался разыскать Плехотина и доставить его в Хинель.
В сопровождении двух бойцов — Солодкова и Иванова — он с вечера отправился на поиски, шел всю ночь через посевы, минуя села, избегая встреч с кем бы то ни было. Более двадцати километров, отделявших Хвощевку от Пустогорода, прошли партизаны-боевики.
Во второй половине ночи они достигли родного дома Солодкова, прислушались. За плетнем захлопал крыльями и прокричал петух, мелькнула белым клубком испуганная кошка, Солодков перелез плетень. Тихо, условным стуком, забарабанил по окну пальцами.
— Открой, мама!..
Падающая звезда вписала в черное небо косую оранжевую линию, хлопнул в центре села выстрел.
Скрипнула калитка, с порога донесся трепетный вздох и жаркий шепот:
— Сыночек! Живый!
— Я на минутку, мама, меня ждут товарищи.
По небосклону скользнули еще две звезды и угасли; снова бухнуло близ сельуправы: там варта.
Показался Солодков с кувшином в руках. Иванов жадно припал к кувшину, выпил половину и передал Щеглову.
— Яички тоже выпьем, хлеб с собой, — сказал Щеглов товарищам, опрокидывая порожний кувшин на кол плетня, — пошли! Что узнал? — шепотом спросил он, когда все трое удалились от хаты.
— Дома, сволочь, — ответил Солодков. — Вечер с полицаями гулял, в селе только и разговоров об этом.
— Где живет он?
— Недалеко. За мной, хлопцы!
Солодков повел товарищей по картофельному полю, лаяли собаки, перекликались третьи петухи.
— Вот стежка! Сапоги снять надо, — сказал Солодков.
Друзья, присев, стаскивают с ног влажную обувь и, связав голенища за ушки, несут сапоги на плечах.
— Подкрадемся кошкой, — наставляет вожак. — Скоро кладка через речонку, дальше огород, за тыном хата.
Мелькнула тень, не понять, человек это или собака.
Что-то хрустнуло, закачалась круглая шляпа подсолнуха.
— Вперед, оцепить хату! — шепчет Щеглов, и все трое бегут к невысокому тыну.
Ослепительный блеск и резкий грохот разорвавшейся гранаты останавливают смельчаков.
Солодков узнал сухопарую, метнувшуюся за ворота фигуру Плехотина и выстрелил по убегавшему.
Завыли псы в соседних дворах, посыпалась труха с крыши.
— Ушел, падлюка! — едва не плача от досады, говорит он и, обернувшись, видит Щеглова: упершись лбом в забор и крепко прижимая к себе винтовку, тот тихо стонет.
Иванов забросил винтовку своего друга себе за спину и, просунув голову под руку раненого, велел Солодкову сделать то же. Через минуту они осторожно понесли Щеглова в сторону поля.
Иванов споткнулся о что-то мягкое, непонятное, припал на колено.
— Подушка… постель: на огороде спал, шакал… Потому и сорвался вовремя…
Через кладку перенес Щеглова Солодков. Иванов, пятясь, придерживал Солодкова за плечо, балансируя двумя винтовками.
— Теперь — в рожь, скорей… перевяжем.
Укрывшись во ржи, они положили раненого на землю. На счастье, у Солодкова оказались бинт и ампула с йодом. Сделав перевязку, друзья поставили Щеглова на ноги и повели напрямик через густое жито. С рассветом они подошли к поселку Новины. Щеглова томила жажда.
— Пить, пить! — шептал задыхающийся Щеглов. Но фляжек не оказалось.
— Придется в крайнем дворе укрыться, у сватьи. Сгорит, если останемся на солнце, — предложил Солодков.
— Давай, пока никто не видит…
Перебежав клеверище, партизаны вошли во двор крайней хаты.
— Останемся у вас, сватья. До вечера, — сказал хозяйке Солодков.
Хозяйка всплеснула руками.
— Упаси бог, если узнают… — прошептала она, приставляя к чердаку лестницу, по которой и втащили раненого.
— Воды, воды, — страстно просил Щеглов.
Его с трудом втащили на чердак, принесли сена.
— Молоко, чаю с медом, простыню или рушники сюда, мамаша! — командовал Иванов.
Чердак озарился красным дрожащим светом, поднявшегося из-за Калиновской рощи солнца.
— Коровки-то, родимые, нет, забрали ироды, — причитала хлопотавшая хозяйка. — Молоко у одной только у «гитлеровши». Нате взвару вот вам, яблочного…
Солодков знал, что «гитлеровшей» женщины называли соседку сватьи, сварливую бабу, сестру пустогородского полицая..
— Сходи к матери, сватья, — распорядился Солодков, — узнаешь заодно, что там, а мы за хозяев будем. На замок нас запри.
Хозяйка закрыла хату, отнесла на огород лестницу.
Щеглов уснул. Сквозь дыру, проделанную в соломенной крыше, виднелись поля, над ними бледно-синее небо. От трубы к дальнему углу чердака паук тянул свою нитку, неутомимо взбираясь по ней вверх, под самую крышу.
Долго ждали хозяйку. Она пришла только через час.
— Ищут… След шукают… Людей пытают… — сказала она и поставила на пол чашки со сметаной и медом. — Уйти бы вам, пока можно… Я вот коняку пошукаю для пораненого, — и она ушла в поселок.
Щеглова разбудили, заставили поесть. Промыли раненое плечо.
— Рукоятью гранаты вдарило, как видно, — заметил Иванов, обследуя крупный кровоподтек. — На два дня всего и разговору!
Щеглов выразил желание немедленно идти к своим. Друзья советовали подождать до вечера. Щеглов согласился. Он прилег на разостланное сено и уснул снова.
Тем временем все девять хат выселка окружались полицаями. Сомкнув кольцо, они уверенно направились к крайней хате.
— Сдавайся, Солодков! — кричали они. — Знаем, где вы сидите!
— Вас только трое! — услыхали партизаны злорадный голос Плехотина. — Все равно, не уйти вам!
Щеглов пробудился от окриков, заглянул в щель на крыше.
— Сдавайтесь, не то запалим хату! — крикнул Плехотин.
Прошло еще несколько томительных минут. Снова послышался тот же голос:
— Хозяйка! Выходи, если жить хочешь!..
Партизаны не откликались.
— Кидай! — раздалась чья-то команда.
Хата дрогнула. Потянуло чадом и пылью. Голоса заспорили:
— Да там никого нету!
— Сбрехала девчушка!
— Ушли…
— Надо поглядеть…
— Иди!
— А сам?
— И я пойду.
— Треба троим!
— А ну, пошли! Подумаешь: трех бандитов испугались! Марш за мной, вояки! — распоряжался начальник полиции.
— Лезь на горище!
— А сам?
— Говорю, лезь!
— Ну так и полезай!
— Оба лезьте!
Черная дыра чердачного помещения пугала полицаев своим безмолвием.
Двое наиболее смелых начали лезть сверх, тыча стволами винтовок в темноту.
И когда голова первого оказалась на уровне потолка, в упор, в переносицу ему, грянули одновременно два выстрела.
Щеглов бросил две гранаты и прыгнул в пыльное облако, на двор, перемахнул через плетень и скрылся в кукурузе. Солодков с Ивановым следовали за ним. Добежав до пшеничного поля, Щеглов выпрямился во весь рост и погрозил полицаям кулаком. В ту же секунду застучал пулемет, длинная строчка его прошила лейтенанта. Он упал навзничь, подхваченный товарищами.
К пулемету присоединились одиночные выстрелы. Партизаны не отвечали. Стрельба оборвалась. Солодков и Иванов оставили убитого товарища и подползли к краю поля.
— Заряжай, — сказал Иванов. — Давай!