Совет мудрецов селения порешил, что действия Насиба, если принять во внимание угрозы по его адресу, жестоки, но вполне оправданны. Но оставлять Насиба в селении было как-то неудобно, и его отправили в военную школу под Каиром. Наставники школы оценили ловкость Насиба, его врожденное умение появляться и исчезать незамеченным, и рвение. В первый раз в жизни Насибу не было скучно. Вскоре его перевели в элитный отряд «мстителей».
Большинство профессиональных убийц мо мере привыкания становятся более или менее приемлемыми членами общества. Зловещий восторг сменяется обыденностью. Убивающие же во имя идеи, мстители, напротив, уходят в себя, замыкаются на своей миссии, и из всех человеческих слабостей оставляют себе только тщеславие. Чем известнее жертва, тем больше славы. Насиб мстил — неверным, коварным, и людям вообще — за скуку в детстве, за унижения, за то, что есть на земле люди, которым бывает весело, за то, что ему не суждено жить среди таких людей.
Когда погиб Мстислав, и вести дошли до Насиба, единственной его мыслью было, что его обошли. Убийство высокопоставленного неверного требует затрат и должно быть санкционированно. Это главное. Несанкционированные убийства можно представить в невыгодном для убийцы свете — мол, он просто сумасшедший. Санкция — пропуск в вечную память людскую, соединение имени неверного с именем мстителя, это гордость в глазах сообщников при произнесении имени. Убивший без сакнции — просто убийца. Убивший по приказу — благородный мститель, вестник справедливости.
Киев не произвел на Насиба никакого впечатления. До Киева он видел Константинополь, Рим, и Флоренцию, и они тоже оставили его равнодушным.
Три дня потратил Насиб на вычисление и запоминание расположения комнат в тереме, и кто в какой спальне спит. Сведения эти предоставил ему похищенный им ратник, шедший из детинца в крог. Насиб пытал его, вытягивая сведения, а домочадцы делали вид, что не слышат приглушенных криков, доносящихся из подвала.
За час до рассвета Насиб тщательно приготовился к дальнейшим действиям. Ножи в обоих сапогах. Сонный порошок в мешочке на шнурке, на шее. Сверд привязан за спиной и прикрыт сленгкаппой — чтобы не мешал начальным действиям. Он выскользнул из дома, и домочадцы даже не заметили этого.
Владимира и Вышату князь выгнал в Новгород — они ему надоели. Перед отъездом княгиня попыталась поговорить с сыном, но он сказал только, «Ирина, отстань, я уже не маленький». Эту манеру — называть мать по имени — он перенял от томной Элисабет.
В маленьком подсобном помещении на первом уровне терема, где прислуга хранила принадлежности для уборки, Анька-перс, задрав рубаху, спустив порты, и прижимаясь тощим подростковым арселем к неумехе по имени Жа, наставляла его яростным шепотом, а неумеха пристраивался, тыкался, и ничего у него не получалось, в основном потому, что был он ужасно напуган ситуацией — всё ему казалось, что рядом кто-то ходит, и скоро дверь откроют, и возьмут его за ухо и за ворот, и поведут — сперва пороть, а потом казнить. Особого нетерпения Анька-перс не проявляла. Жа был ей безразличен. Ей просто было ужасно интересно.
— Ну же, дурак… Не так, не так. Распрямись. Не приседай. Дай сюда…
Но от прикосновения ее ладони стало еще хуже, а от сжатия и совсем плохо. Жа обильно потел, сопел носом, вдыхая запах анькиных не очень чистых волос, и дрожал, и хотелось ему уйти и спрятаться.
В это же время прыщавый товарищ Жа, именем Гров, приятно проводил время в спальне Элисабет, услаждая себя и княжну. Опыта у него никакого не было, но пухлое тело княжны под ним, уютное, притягательное, само направляло, само подсказывало, что и как нужно делать, и княжна прерывающимся шепотом сказала:
— Если я буду кричать, ты закрой мне лицо подушкой, только не очень сильно. А то мать услышит, а с ней шутки плохи.
Вскоре Гров, стараясь не потерять контроль над собой, убедился, что княжна не шутит, и поспешно переместил подушку ей на лицо, и она вцепилась в нее зубами и крикнула приглушенно. Гров почувствовал горячую влагу и ускорил движения.
Ингегерд, утомленная дневными заботами, спала очень крепко и ничего не слышала.
Боль в боку мучила Гостемила полночи, ослабла ближе к рассвету. Сон, который сразу начал ему сниться, отличался от обычных снов строгой последовательностью и совершенно реальной логикой событий. Вот мститель обматывает тряпкой железный крюк. Стена — три человеческих роста. Крюк падает на стену, удерживается и укрепляется веревкой. Мститель взлетает по веревке на кромку и поворачивает голову к реке. На востоке начинает бледнеть ночное небо. Гостемил видит мстителя, видит сосредоточенные черты лица, сдвинутые густые черные брови.
Крюк отделяется от стены, мститель спрыгивает вниз. Собак на территории детинца нет — все погибли в бою. Гостемила слегка смешит эта мысль, несмотря на то, что собак ему жалко. Мститель перемещается к стене терема. На крыльце у входа дремлют два ратника. Два взмаха ножом — и теперь ратники спят вечным сном. Гридница. Мраморная гостиная. Лестница, освещенная одиноким контрольным факелом на стене. Мститель беззвучно взбегает на второй уровень. Спальни — княжны-подростка, куда мститель наверняка вернется ближе к концу предприятия, княжны-женщины, наследника, княгини, князя. Мститель наваливается плечом на дверь и концом лезвия сдвигает засов. Засов глупый, декоративный, ибо никто не позволяет себе входить к князю против его воли. Мститель сбрасывает на пол сленгкаппу, нащупывает за спиной рукоять сверда, вытаскивает сверд из петли. И проскальзывает в спальню, освещенную рассветными лучами. Гостемилу интересно, что будет дальше.
Бесшумно приблизившись к ложу, держа сверд наизготовку, мститель прислушивается — не было ли погони? Не следит ли за ним кто-нибудь? И вспрыгивает на ложе.
В ложе никого нет.
Мститель смотрит в сторону и обнаруживает еще одну дверь, узкую — в умывальную. Спрыгнув с ложа, он направляется к ней.
— Там тоже никого нет, — раздается знакомый Гостемилу голос. — Князя вообще нет в городе. Тебе от этом не сказали?
— Где он?
— Я не уполномочен сообщать об этом первому встречному. Вот если бы у тебя была грамота от какого-нибудь высокопоставленного человека, тогда, может быть, и сказал бы, — говорит Хелье.
— Мне не до шуток, Хелье. Говори, где князь.
— Ты меня знаешь? Я польщен, Насиб. Как видишь, и я тебя знаю.
— Где князь?
— Это праздное любопытство, Насиб. Твоя миссия окончена.
Насиб делает шаг вперед. Хелье поводит свердом из стороны в сторону. Гостемилу хочется предупредить друга о двух ножах за голенищами Насиба, но он не может сказать ни слова, и Хелье его не видит.
Похоже, что противники понимают — переговоры бессмысленны. Магометанин знаком с репутацией сигтунца и знает, что Хелье не отступится и ничего не скажет, пока может держать в руке сверд. Насиб думает — нужно сделать так, чтобы он не мог. Хелье, зная о миссии Насиба и тоже знакомый, возможно, с репутацией противника, понимает, что Насибу нечего терять.
Клинки скрещиваются. Хелье принимает во внимание сильные стороны Насиба — очень крепкая, гибкая рука, мощная кисть. Кошачьи движения — южная школа. Единственный недостаток этой школы, как Хелье когда-то объяснял Гостемилу — отсутствие степеней. Навыки Насиба имеют только одну цель — уничтожение врага. Никаких промежуточных мер.
Насиб тоже, очевидно, видит достоинства противника. Сигтунец не идет в атаку и охотнее уходит от ударов и выпадов, чем парирует их — бережет силы и ждет, когда появится в защите супостата брешь.
Но времени — у Хелье много, а у Насиба мало. И Насиб начинает теснить Хелье, делая выпад за выпадом, рубя молниеносно — Хелье едва успевает отскакивать, то в сторону, то назад. Насиб преграждает ему дорогу, загоняя в угол.
Почему никто не бежит на шум? Где оставшиеся ратники? Почему Хелье оказался в спальне князя, и где сам князь? Ответов нет. Гостемил, невидимый, неслышимый, вынужден просто следить за ходом боя.