Хелье поджал губы и направился к дверям Десятинной.
— А бороду не сбривай! — крикнул вдогонку Гостемил. — Борода у тебя жиденькая, но без нее ты становишься похож на древнегреческого мужеложца.
— А у тебя залысины до макушки! — крикнул в ответ Хелье, не оборачиваясь.
— Это признак благородной вирильности, — заверил его Гостемил зычным басом.
Смеясь, Хелье вошел в церковь. И слегка посерьезнел. Перекрестившись на алтарь, он оглядел неф — Ингегерд уже бежала навстречу, и повисла у него на шее.
— Здравствуй, дура тощая, — сказал он ей. — Не прижимайся ко мне грудью невзрачной, сотрешь ведь.
Она поцеловала его в обе щеки.
— Хелье! — отодвинулась и посмотрела в глаза. — Где мой муж?
— Скоро будет, — пообещал ей Хелье. — Он задержался в кроге. Пьяница у тебя муж.
Подошла Анька-перс, тоненькая, угловатая, но крепче и красивее, чем Ингегерд в ее возрасте, потупилась, сказала:
— Здрасте.
Приблизилась шагом домохозяйки пухлая Элисабет, покраснела, сказала:
— Здравствуй, Хелье.
— Здравствуйте, пигалицы, — Хелье улыбнулся им. — Я только поприветствовать зашел, и прямо сейчас вынужден вас покинуть. Для тебя, Анька, у меня были пряники, но по дороге на меня напали лапландские медведи, и пришлось им пряники скормить. Завтра еще куплю.
— Порядок, спасибо, — сказала Анька.
Ингегерд украдкой перекрестила его.
Он коротко поклонился и бегом направился к боковой двери, ведущей в подвал. Забравшись через потайную дверцу в лаз, он услышал глухой удар и почувствовал, как дрогнуло дно лаза. Фатимиды задействовали таран.
Караванщик Мажид не рассчитал ветер и течение, и причалил к киевской пристани вечером, в темноте. Работорговый сезон уже кончился — менее упрямые караванщики, использовавшие киевский путь, завершали последние сделки в теплых краях, расставаясь с товаром, перед отъездом домой на зимовку. Мажид запозднился, следовало ему махнуть рукой и ехать себе в Багдад — повидать родню, а затем в отпуск на зиму, в Константинополь, где ждали его рестораторы, путаны, теплое море, парки, и презренные неверные, обожающие персидское золото. Обладая врожденной сметкой, обаятельный, свойский, Мажид мог бы сделать себе карьеру на любом поприще — если бы не происхождение. Арабов в Багдаде не жаловали. А в Каир или Иберию переехать мешали семейные обстоятельства. Мажид ухаживал за хворающим отцом и воспитывал нескольких братьев и сестер — матери их, заболев во время путешествия в Каир чумой, посажены были властями в карантин и скоропостижно скончались. Отец выжил, но часто хворал впоследствии. Нужно было кормить их всех, а помимо этого Мажид женился на персиянке, отбив ее у багдадского вельможи, а персиянка оказалась требовательная и капризная, и не упускала случая упомянуть, что ради «арабского отродья» отказала человеку из хорошего дома. Было у нее с Мажидом нечто вроде соглашения — она ему статус, он ей благополучие и роскошь. Мажид пытался сперва утвердиться в качестве ученого философа, освоил греческий язык, делал успехи, но доходы от учености — символика в чистом виде. В то время в Багдаде историей и философией занимались в основном отпрыски богатых семей, а также христиане из арабов. Багдадский халифат, самый терпимый, прижимал христиан не слишком сильно — что в конечном счете и привело к расцвету восточного просвещения. Так или иначе, чтобы удовлетворять запросы супруги (и, возможно, завести вторую супругу, поскромнее, попроще, дабы можно было отдохнуть и утешиться), а также для того, чтобы пореже бывать дома, где ему приходилось выслушивать упреки и терпеть скандальные крики — супруга ненавидела больного зятя, а он ее — Мажид ударился в каравановождение. С зимовки в Константинополе он возвращался в Багдад в марте и, проведя две недели в совершеннейшем аду, отправлялся на север, как раз ко времени вскрытия рек. Научившись славянским наречиям, он порою забирался в непролазную глушь и там за золото, специи, шелка покупал «пленных» у какого-нибудь местного правителя. На северо-востоке все правители его знали, и охотно предоставляли товар. Если действительных пленных не было (войны на севере велись не постоянно, а от случая к случаю), правители просто отправляли своих воинов в какое-нибудь из ближних поселений, и воины отлавливали там юношей и девушек покрасивее да покрепче. На обратном пути Мажид останавливался — когда у волока, когда в прибрежном городе, наводил справки, и вскоре к нему прибывали — то литовцы, то новгородцы, то варанги из Ладоги — с дополнительными порциями живого товара. Мажид доезжал до Киева и там, обычно в июле-августе, перепродавал товар караванщикам, следующим на юг и на запад, а сам снова возвращался на север.
На этот раз его задержала на севере стычка какого-то подразделения ярославовых войск с чудью. Мажид решил, что ему от этой стычки что-то перепадет, на хороших условиях. Перепало меньше, чем он рассчитывал — четверо юношей и две девушки, и при этом воин, продавший ему этих пленных, заломил цену вполне рыночную, и Мажид ужасно расстроился.
Одиннадцать рабов умерли в пути. Сорок две женщины и тридцать мужчин — семь охранников — обычная работорговая арифметика, один охранник на примерно десять рабов — караван прибыл на семи кнеррир в заснеженный Киев.
На пристани Мажида встретили фатимиды, дюжина здоровенных молодцов, охраняющих жестяные бочки с греческим огнем. Посветили факелами, проверили кнеррир, убедились, что это не замаскированные воины Ярослава, а просто рабы — голодные и замерзшие. Фатимиды посочувствовали Мажиду — позволили ему вывести живой товар на берег и затолкать в крог, где горел в печи огонь и грелась фатимидская смена. Едой поделились только с самим Мажидом и охраной — рабов не накормили, ибо припасов и так оставалось мало. Последний, седьмой кнорр разгружать повременили — замерзли. Ушли в крог, вышла на пристань вторая смена, согретая жирной едой и вином. Потребление бодрящих напитков запрещено магометанам, но имам, пришедший с воинами в Киев, временно снял запрет — вино хорошо согревает.
В седьмом кнорре поняли, что о них могут и забыть, и начали было роптать, но замолкли, увидев, как какая-то тень, едва заметная, скользнула по кромке пристани. Кнорр качнулся слегка, и человек мягко скатился в него, упал на живот, приподнялся на локтях — таким образом, что с пристани увидеть его было нельзя.
— Эй, — тихо сказал человек, — по-шведски или по-славянски понимаете?
Они понимали. И даже заговорили, растягивая и выпевая гласные, стуча зубами от холода, прикрытые затхлыми тряпками, кашляя.
— Тише, тише. Важно, чтобы нас не услышали. Хотите согреться?
Чудь хотела согреться.
— Замечательно, — одобрил Хелье. — Вот вам случай. Слушайте внимательно и молчите, повторять не буду. Сейчас я нескольких из вас освобожу от цепи. Первые четверо освобожденных сделают то, о чем я попрошу, а остальные, пока первые четверо заняты, освободятся сами. Делать надо вот что — не двигаться и ждать. Я пока что займу тех, что шляются по пристани. Пока я их развлекаю, первые четверо идут к жестяным бочкам, пригнувшись, чтобы их не заметили, и прячутся за ними. Затем я им подкину… со временем… пики со стальными наконечниками. Этими пиками они сделают отверстия у основания каждой бочки, такие, чтобы то, что в бочке, текло наружу. В общем, это все. Добавлю лишь, что если освобожденные, вместо того, чтобы прятаться за бочки, попытаются бежать, из города их не выпустят. Невооруженных в городе не осталось, и либо фатимиды, либо варанги, либо киевляне, бегущих убьют. А если все сложится благополучно, я сделаю так, чтобы вас всех отпустили. И даже денег на дорогу получите — полгривны каждый. Согласны?
Чудь была согласна. Ни одного возражения. Хелье это не понравилось, но выбирать не приходилось.
Вытащив из сапога нож, он снял рукавицу с правой руки и легко разомкнул замок первой цепи. Затем проделал тоже самое со вторым замком, освободив чудскую девушку, после чего передал нож третьему рабу и, улучив момент, когда все фатимиды, человек десять, смотрели в другую сторону, выскочил из кнорра, распрямился, и пошел к ним спокойным шагом. Фатимиды обернулись.