— Князь, не возьмешься ли ты вести переговоры с мятежниками?
Темноволосый великан смотрел на него без улыбки.
— В детинце мятежники? — зябко ежась, спросил Судислав, и поплотнее закутался в корзно.
— Да.
— Но ведь город должен быть взят без кровопролития. Так мне обещали.
— Не получилось, — отозвался великан. — Мы хотели, но не получилось. Они напали на нас первыми. Их меньше, чем кажется. Договорись с ними.
— Кто ими командует?
— Возможно, Владимир, твой племянник, возможно, его воевода, Вышата.
— Хорошо, я поговорю с ними. Как бы это устроить?
Великан запрокинул голову и крикнул:
— Эй, в детинце! Объявляем перемирие! Пошлите нам переговорщика!
Последнее слово пришлось повторить — порывы ветра заглушали звуки.
— Подождите! — донеслось со стены.
И затем, через несколько мгновений:
— Хорошо, мы пошлем, но мы должны знать, с кем имеем дело. Кто у вас главный?
— Князь Судислав! — крикнул великан.
— Пусть приблизится, один, без сопровождения! Мы вышлем кого-нибудь ему навстречу.
Вскоре из одной из башенок выскочила лестница и уперлась в землю у основания стены. По ней вниз быстро спустился человек, а за ним еще один. Судислав подался вперед, озираясь, перешагнул через чей-то окровавленный труп, сделал несколько шагов, остановился. Двое отделились от стены и пошли ему навстречу.
— Здравствуй, дядя Судислав, — сказал Владимир.
Сопровождающий Судислава молча склонил голову. Шапка его натянута была на самые брови.
— Здравствуй, племянник. Что все это значит?
Он показал головой на трупы.
— Это нас пытались захватить, — объяснил Владимир.
— Владимир, это глупо. Под моим началом здесь несколько тысяч воинов. Проливать кровь бессмысленно. Сложите оружие. Я обещаю вам всем полную безопасность.
— Ты, дядя, говоришь складно. Но звучат твои слова глупо. Ты, кажется, предъявляешь мне требования. Меж тем, Киев к тебе отношения не имеет. До возвращения моего отца городом правлю я, его старший сын. Впрочем, я готов отпустить тебя и твоих наемников — убирайтесь, пока целы, так и быть.
— Сопляк, — сказал Судислав. — Править ты можешь в самом лучшем случае санками, когда катаешься на них по склону, если склон не очень крутой. Отдай приказ, чтоб сложили оружие, и мы никого не тронем. Поверь, так будет лучше. А сам езжай к себе в Новгород, здесь тебе не место.
— Ты мне не указывай, дядя, — сказал Владимир. — Я сам решаю, где мне место. А вернется отец, он тебя схватит и засадит в острог до конца твоих дней.
— Малыш, послушай, ведь ответственность за жизни тех, кто мне противостоит, ляжет на тебя целиком. Ты к этому не готов.
— Не читай мне нравоучения, наставников у меня хватает, дядя. Если уберешься сам, я поговорю с отцом, может, смягчу его, и он тебя выпустит из-под стражи через год-два.
— Твой отец схвачен, — холодно сказал Судислав, основательно рассердившись. — Он сейчас сам в остроге сидит, и не выйдет, пока я не захочу. Понял?
Этому Владимир просто не поверил. И не мог поверить. То, что Киев захватили фатимиды — это да, доказательства перед глазами, да и что ж тут такого особенного? Фатимиды сильны, воинственны, расположение городов в мире знают — дошли до Киева и взяли его. А вот что Ярослава можно посадить в острог — нет, не может в такое поверить тот, кто родился в доме Ярослава и провел с ним детство, наблюдая, как низко кланяются отцу люди, как отец решает судьбу целых государств между стегунами под рустом и сладким, как всесилен он и незыблем. Схвачен? У дяди Судислава слишком богатое воображение.
— Когда я стану не временным, а постоянным, правителем Киева, — сказал Владимир, — если ты все еще будешь жив, я прикажу, чтобы тебе всыпали плетей пятнадцать в людном месте, спустив с тебя порты. И винить тебе нужно будет только самого себя и глупость твою, дядя.
— Что с тобой говорить! — зло бросил Судислав. — Поговорю-ка я лучше с твоим воеводой. Вышата, если не ошибаюсь?
— Зовут меня Гостемил, — откликнулся сопровождающий, а великан позади Судислава вскинул голову и вперился глазами в Гостемила.
— Это все равно. Ты человек взрослый.
— Дурак ты, дядя, — сказал Владимир.
— Помолчи! Гостемил, ты знаешь ли, из кого состоит войско, прибывшее со мной?
— Догадываюсь, Судислав.
— Это фатимиды. Воины жестокие, бесстрашные, беспощадные. И не просто фатимиды. Это войско — отборное, и даже пересказывать, чему они обучены — страшно. Если мы сейчас договоримся, и мне дадут занять детинец, не будет ни казней, ни мести, ни грабежей. Но должен тебя предупредить, что фатимиды готовы действовать и без моего позволения и согласия. И если договоренность не будет достигнута, горе Киеву. Ты понимаешь?
— Я не доверяю тебе, — сказал Гостемил.
— Почему?
— Потому что у олегова потомства слова с делами расходятся.
— О! Из какого ты рода, Гостемил?
— Это не важно.
— Но этот щенок тоже — олегово потомство. И отец его тоже.
— Да, но щенку этому я кое-что пообещал, а слово свое я держать должен. А тебе я не обещал ровно ничего, Судислав. Более того. Предательство так или иначе свойственно всем кесарям. Но то, что сделал ты, даже предательством назвать нельзя. Ты поступил в высшей степени неизящно, Судислав, приведя сюда эту неприятную ватагу. Ты не принял ли заодно магометанство?
— Гостемил, я прощаю тебе твою дерзость. Ты рассудительный человек. Прикажи людям сложить оружие. Пожалей их. Не только воинов, но и мирное население — уж оно-то точно ни в чем не виновато. Зачем им страдать?
— Это весомый аргумент, — согласился Гостемил.
— Вот видишь!
— Ты по призванию философ, Судислав. Мы сложим оружие, но с одним условием.
— Называй условие.
— Условие такое. Ты и вся эта ватага залезете обратно в кнеррир, поднимете паруса, и больше в Киев не вернетесь.
— Ты что, шутишь?
— Пожалей людей, Судислав, они ни в чем не виноваты, не так ли? Зачем им страдать?
— Гостемил, подумай!
— Судислав, тебе не быть правителем Киева. Сожалею.
Судислав гневно смотрел на Гостемила.
— Почему ты так думаешь? — спросил он.
— В киевских правителях, — с готовностью объяснил Гостемил, — всегда есть что-то комическое. В иных условиях из них бы вышли неплохие скоморохи. Это я не об олеговом семени, это вообще ко всем здешним правителям относится. Что-то, наверное, в самом воздухе Киева располагает к балагану в детинце. А ты человек скучный, и как таковой, не отвечаешь основному критерию киевского престола. Вот этот вот щенок, как ты его называешь — вполне может быть правителем. А ты — нет.
Владимир восхищенно посмотрел на Гостемила.
— Вы пожалеете об этом, — сказал Судислав. — Гостемил, ты пожалеешь. Но особенно ты, сопляк.
Он повернулся и пошел прочь по снегу, сопровождаемый варангом и фатимидским великаном, с которым Гостемил обменялся взглядом.
— Возвращаемся в детинец, — сказал Гостемил.
Стрелы кончались. Ко входу Десятинной подкатили несколько повозок. Затем, следуя указаниям Гостемила, все крупные камни на территории детинца, служившие для застопоривания колес, поволокли туда же. Начало смеркаться, но горящая деревянная часть княжеского терема хорошо освещала местность — запущенный двор. В отсутствии Ярослава никто здесь не убирал, не следил — остатки костров, скелет лошади, обглоданный собаками, помои, под слоем снега, местами, ближе к терему, таящего от огненного жара.
Фатимиды, потеряв сотню человек, грелись посменно в домах и крогах, а ходящие по улицам ощетинились луками и копьями, и прикрывались щитами. Киевские конники сунулись было их трепать, но фатимиды были к этому готовы, отразили первые атаки, убили нескольких, нескольких взяли в плен, и атаки прекратились. На Боричевом Спуске появился собранный за три часа таран — не очень большой, очень неуклюжий, но вполне пригодный для высаживания ворот детинца. Под шквалом стрел защитников детинца фатимиды докатили таран до стены. Лучники стреляли безостановочно, но стрелы были последние.