Страница 24
С каждым толчком удовольствие становилось всё сильнее. Мои яйца напряглись.
— Ох, бл*ть… — Я проник в неё до предела. — Черт возьми, да.
Мне хотелось излиться, когда я находился внутри женщины, которую хотел всегда. Я прикусил губу, когда мои ноги сжались, мой член пронзал ее снова и снова.
От последнего рывка у меня закружилась голова, но это был самый короткий, самый острый и самый ценный оргазм, который я когда-либо испытывал.
— Черт возьми, как я рад тебя видеть.
То, что я держал ее в своих объятиях, входил в нее, зная, что мы снова вместе, помогало мне избавиться от беспокойства и просто быть.
— А где Моли и Вингс?
Голос Нилы окутал меня, притягивая меня обратно к ней. Холод в конюшне рассеялся благодаря тепловым лампам, которые я включил наверху.
Я повернулся к ней лицом, мой расстегнутый ремень и джинсы звякнули.
Каким-то образом, после того как я кончил, мы споткнулись в коридоре конюшни и рухнули на один из тюков сена в свободном стойле. Нила потеряла туфли, ее черное пальто было помято и испачкано от трения о стену, но она никогда не выглядела такой красивой. Однако она все еще не сняла капюшон, и странные эмоции сочились из нее — скрытые и тихие — пугая меня все больше по мере того, как проходили минуты.
Я прекрасно осознавал каждую ее мысль, а также то, что Нила не пришла.
Я хотел это исправить.
Ее мозг лихорадочно работал, посылая вспышки идей и вопросов во все стороны. Я позволил им омыть себя, не желая пока сосредотачиваться на реальности.
Это может быть единственный раз, когда всё идеально, прежде чем все закончится.
Я намеревался потакать ей так долго, как только смогу.
— Они в загоне позади конюшен. Если они не нужны для обычной езды, их выпускают.
Она расслабилась.
— О, это хорошо. У меня была ужасная мысль, что они могли причинить вред Вингсу, потому что ты… ну… — она улыбнулась. — … Ты был мертв.
Прижимаясь друг к другу, мы ощутили сладкий запах чистого сена.
— По словам моего отца, я все еще мертв. И Кес тоже.
Я нахмурил лоб, думая о брате. Он должен проснуться. Находиться вдали от больницы противоречило моему желанию присматривать за ним, но я должен был верить, что доктор Луиль знает, что делает. Что в конце концов, как только Кат будет мертв и все будет улажено, Кес проснется, и я смогу надрать ему задницу за то, что он проспал всю тяжелую работу.
Проснись, брат. Не оставляй меня, когда мы так близко.
— Как он там?
Я взглянул на Нилу. Простая красота ее ониксовых глаз и сексуальных губ снова заставила мой член дернуться.
— Он все еще жив. — Мой голос повис в гулкой тишине. Лошадей сегодня не стреножили, собаки спали на другом конце двора, и ведьмин час дал нам уединиться от реальности, скрывая нас от кошмаров.
Нила потянула за клетчатое одеяло, которое я положил поверх тюка с сеном.
— Он поправится?
Мое сердце сжалось. Я надеюсь, что это так.
— Лучше бы ему именно так и сделать.
Она улыбнулась, но не засмеялась, слишком полная меланхолии, чтобы поднять настроение. Это было не весело, особенно когда умирал брат и друг.
Сменив тему разговора, я переплел свои пальцы с ее.
— Можно тебя кое о чем спросить?
Она медленно кивнула.
— Конечно.
— Ты можешь снять капюшон? Я хочу видеть тебя.
Ее эмоции мгновенно всколыхнулись. На неё нахлынул страх, за которым последовало отчаяние. Она села и покачала головой.
— Я бы предпочла оставить его накинутым. Мне холодно.
Чтобы придать своей лжи достоверность, она плотнее запахнула пальто и обхватила себя руками.
Я вскочил.
— Чушь собачья! Я знаю, когда ты лжешь. Точно так же, как я знал, что ты лжешь в большинстве своих сообщений.
Ее плечи ссутулились. Ее руки легли по обе стороны капюшона, крепко прижимая его к лицу.
Встав перед ней, я потянул за черную материю.
— Нила… сними капюшон.
— Нет.
— Нила… — мой голос упал до рычания. — Что ты от меня скрываешь?
Слезы застилали ей глаза.
Мое сердце разрывалось на части.
— Нила, пожалуйста. Я не выношу, когда ты не говоришь мне правду.
Мои руки снова потянулись, борясь с ее хваткой.
Одинокая слеза скатилась по её лицу.
— Пожалуйста… не заставляй меня.
Мое сердце перестало биться.
— Что с тобой случилось? Когда я впервые увидел тебя, ты была почти мертв внутри. Я чувствую, что ты возвращаешься к жизни, но что-то изменилось. — Мой голос стал напряжённым. — Пожалуйста, Нила. Позволь мне исправить это. Что бы ни случилось, позволь мне попытаться помочь.
Еще больше слез беззвучно потекло по ее лицу. Она отвела взгляд.
— Я… я была слаба. Я сдалась. Я не думаю, что у меня что-то осталось внутри. — У нее перехватило дыхание. — Но потом я увидела тебя и вспомнила, почему сражалась. Ты снова дал мне цель. Ты напомнил мне, что обо мне все еще заботятся и это мой долг. Не для того, чтобы остаться в живых, а для тебя. Ты уже помог мне, даже больше, чем думаешь.
— Черт…Нила… — моя грудь сжалась, когда ее печаль нахлынула на меня. — Что я могу сделать, чтобы все исправить?
Она слабо улыбнулась.
— Ты уже сделал это. Я снова собираю себя по кусочкам. Мне уже лучше. Я вспомнила, кто я такая. — Ее пальцы сжались сильнее. — Только…пожалуйста, не проси меня снять капюшон.
Я не мог этого вынести. Мой гнев усилился.
— Сними его. Я должен знать.
Она покачала головой.
— Не заставляй меня срывать его с тебя. Ты должна мне это показать. Мы же вместе в этом участвуем, помнишь? Это значит ты должна разделить боль и сказать правду.
Ее плечи опустились. Она колебалась слишком долго. Наконец она склонила голову.
— Пожалуйста… пожалуйста, не считай меня уродиной.
— Что? — я резко выдохнул. — Зачем ты вообще говоришь такое?
Судорожно втянув воздух, она отпустила капюшон.
Я впитывал ее мысли — отчаяние, боль, конфликт, гнев. Но больше всего — парализующая безнадежность. Моя душа превратилась в пыль, когда тёмный материал медленно соскользнул с её головы и увидел то, что она пыталась скрыть.
Я не мог говорить.
Я не мог думать.
Все, что я мог делать, это смотреть и наполняться такой яростью, такой гребаной ненавистью, что слезы выступили у меня на глазах.
Она не могла смотреть на меня, уныло ссутулив плечи.
— Я… я… — она сдалась, спрятав лицо в ладонях и отпустив печаль.
Ее потрясающие волосы теперь были разной формы и длины. Растрепанные пряди каскадом падали ей на руки.
Они заплатят. Они, бл*ть, заплатят за это.
Дрожа от ярости, я притянул ее к себе и сжал в объятиях.
— Гребаные ублюдки.
Она повернулась в моих объятиях, обняла меня и тихо заплакала, уткнувшись мне в шею. Я погладил ее по спине, по шее, по растрепанным прядям волос. Это было так по-другому, так странно.
Вот что было так неправильно. Почему она чувствовала себя так странно.
Ее мужество исчезло, как и прекрасные волосы.
Я должен это исправить.
Я понятия не имел, как это сделать, но не мог позволить ей страдать.
Отпустив ее, я прошествовал в конец конюшни и схватил ножницы из кладовой. Вернувшись назад, я сел позади нее на тюк сена и, не говоря ни слова, смахнул спутанные пряди и поцеловал ее в шею.
В тяжёлом молчании, я подравнял кончики её волос.
Я изливал в нее свою любовь и преданность с каждым порезом, жертвуя собой за каждую отрезанную прядь.
Мое сердце бешено колотилось, когда ее волосы упали на сено, вплетая золото в чёрное. Она дрожала и икала со слезами на глазах, но не остановила меня. Во всяком случае, ее плечи расслабились, и она позволила мне исправить ту боль, которую причинила моя семья.
Я не торопился.
Я погладил ее, напоминая, что забочусь о ней, обожаю и никогда не причиню ей вреда. Мягкая густота ее волос проскользнула сквозь мои пальцы, становясь все более однородной по мере того, как я ухаживал за ней.
Я не только привел в порядок ее волосы, но и душу тоже. Я почувствовал, как она исцеляется, склеивая разрозненные кусочки, превращаясь обратно в Нилу, которую я знал и которой поклонялся.
Я влюбился в нее еще больше, потому что она показала свою силу не потерять себя.
И она сделала это для меня.
Под моим прикосновением она ожила.
Подчиняясь моей силе воли, она вздохнула свободно и счастливо.
Это не заняло много времени, обходя вокруг ее подбородка, я расчесал черные пряди. Сделав последний штрих, я откинулся на спинку, впитывая ее, заново знакомясь с этой новой женщиной, которая держала мое сердце так же уверенно, как и та, которую я оставил позади.
Обхватив ладонями ее лицо, я откинул в сторону её волосы и нежно поцеловал.
— Ты стала еще красивее, Иголочка.
У нее перехватило дыхание.
Прозвище, которое я использовал в нашей переписке, легко слетело с моего языка. Это слово символизировало все, что я любил в ней. Все, что я обожал с детства.
Ее губы приоткрылись, приглашая меня поцеловать ее глубже.
Я застонал, когда скользнул языком в ее рот, слизывая ее печаль и делая все возможное, чтобы она увидела правду.
Я никогда не смогу освободиться от нее. Никогда.
Мы молча лежали на сене, лицом к лицу, нежно целуясь. Мои пальцы скользнули в ее волосы, массируя кожу головы, удерживая ее в моих руках, а не в ее голове с мучениями.
Время шло, а мы все целовались и жили. Тихо и в безопасности, влюбляясь снова и снова. Мы дали друг другу ощущение нормальности, которого никогда не было раньше — притворяясь, что это наш мир, где ничто не может коснуться нас.
Наконец, я отстранился, поглаживая ее щеку костяшками пальцев.
— Я так понимаю, Бонс передал мое сообщение.
— Бонс?
— Пустельга.
Лицо Нилы загорелось впервые с тех пор, как я ее увидел. Боль от ее остриженных волос немного утихла.
— Да. Я понятия не имела, что хищные птицы могут быть обучены этому.
Я плюхнулся на спину, скрывая мучительную гримасу. Трахать Нилу стоя точно не было рекомендовано для выздоравливающего пациента.
— Они могут делать все, что угодно.
Мои губы дернулись, вспоминая, что мы сделали с Жасмин, когда были моложе. Я слишком оживился, чтобы развлечь Нилу, делая все возможное, чтобы забыть о ее волосах и наслаждаться нашим миром вместе.