«Сто двадцать получу за кровь, — соображала Юна. — Сто двадцать — это почти четвертая часть накопленных мамой денег».
Что донорам платят деньги, она услышала от Курбаши, который рассказывал, как его «мужики» из сапожной мастерской, где он теперь работал, сдают кровь и получают много денег.
Через три дня она получила деньги за кровь и вместе с Фросиными собрала нужную сумму. От приятеля Гена ушел в новом костюме. Проходя мимо витрины магазина, Гена загляделся на свое отражение, приосанился, подтянулся и перевел взгляд на Юну. Платье ее, скомбинированное из трех материй, разных по фактуре, походило скорее на жакет, пристегнутый к сарафану. Кроме всего прочего, оно было велико Юне. Плечи съезжали вниз, и Юне приходилось то и дело их поддергивать. Да и туфли со сбитыми каблуками, с ободранными носками тоже выглядели неприглядно. Какое-то едва уловимое пренебрежение уловила Юна во взгляде Геннадия, обращенном к ней…
— Это мой сюрприз, — сказала она почти заискивающе.
Но Гена ничего не слышал, видя только себя, приосанившегося в стекле витрины.
Тогда Юна стала отступать. Толпа оттеснила их друг от друга. Издалека Юна увидела, как, посмотрев вокруг и не отыскав ее взглядом, Гена спокойно пошел дальше.
Фрося в тот же день заметила пропажу денег. Надо было принести в больницу свидетельство об окончании курсов медсестер. И она, открыв футляр патефона, увидела, что большей части денег нет на месте. Подозревать соседей в краже она не могла, а чужие люди к ним не заходили…
«Зачем Юне понадобились деньги? Надо спросить. Нет, лучше подожду, когда сама скажет», — подумала Фрося.
Но так было угодно судьбе, что вскоре Фросе потребовалась копия ордера на комнату. Отпечатать копию могла Симкина мать. Фрося поручила Юне пойти к ним, попросить об услуге. Юне идти не хотелось — из-за Симки. Она всегда обходила его стороной — считала стилягой. Про таких часто передавали в радиоспектаклях, да и на улицах на стиляг оглядывались с презрением. Но отказать Фросе Юна не могла.
— А, Юночка, проходи, — проговорила соседка, открывая дверь. — Лизы дома нет, один Симка с друзьями. Слышь, шум какой?
Из комнаты выскочил Симка. Узнав, зачем она пришла, сказал небрежно:
— Оставь бумаженцию. Мама отпечатает. Завтра зайдешь.
Тут в приоткрытую дверь Юна увидела Гену! Он привлек к себе темноволосую девушку и что-то нашептывал ей на ухо. Та улыбалась и льнула к нему.
Юна, видно, переменилась в лице, потому что Симка, проследив за ее взглядом, удивленно спросил:
— Ты что, знаешь Геннадия?
— Тебе-то что за дело?! — Юна бросилась бежать.
Домой Юна влетела осунувшаяся, губы у нее дрожали. Она бросилась к Фросе на шею, рыдания сотрясали ее.
— Он… целовался… с ней… целовался…
Тогда-то Фрося и заговорила с Юной о любви, озаряющей жизнь, когда и смерть не страшна, потому что даже смерть любимого не гасит воспоминаний о нем. Фрося поднялась, открыла тумбу стола, вытащила патефон. Юне показалось, что удары ее сердца слышны не только в комнате, а во всем подвале.
— Ма-ма, — тихо позвала она.
— Чево, доча? — от своего «чево» Фрося так и не избавилась.
— Ма-ма, — Юна, задрожав всем телом, вновь разрыдалась, — я… я… деньги… на… костюм… ему украла… — больше сказать она ничего не могла. С ней началась истерика. Видно, кража денег, так долго ею скрываемая, и обманутая любовь вызвали такую реакцию.
А Фрося была невозмутима.
— Слышишь, успокойся, — она налила в стакан воды и стала по глоточку поить Юну. — Насчет денег я знала… Возьмем у Рождественской.
Много времени спустя, вспоминая этот случай, Юна задавалась вопросом: если бы вдруг Фрося не полезла в патефон, созналась бы она, Юна, в краже? Или Фросе самой все-таки пришлось бы спросить о пропаже? Ответить себе Юна не могла. Но тогда она искренне верила, что сумеет искупить свою вину и возместить урон.
— Я пойду работать, — всхлипывая, говорила Юна.
— Нет, не пойдешь. Тетя Женя сказала, что покажет тебя в Гнесинском училище, там у нее подруга работает. Не поступишь — тогда видно будет.
Фрося вынула патефон, стала искать что-то.
— Ради любви чево не сделаешь! Не только костюм купишь… Только не надо, чтобы во зло другим твоя любовь шла, — говорила она, роясь в бумагах.
— А почему ты не вышла замуж? Даже ухажеров я у тебя никогда не видела, — ни с того ни с сего вдруг спросила Юна, успокаиваясь.
— У меня их и не было, — ответила Фрося. — Как-то один больной предложение сделал. Конечно, возможно, к нему и притерпелась бы. Да не могла я Василька предать, он как бы и отцом тебе уже стал. К тому же одной мне, без тебя, предложение-то он сделал.
Может, именно тогда Юна почувствовала, что она вроде звена в цепи, связующего прошлую Фросину жизнь с настоящей. Фрося, взявшая на себя добровольные обязательства перед прошлым, не могла забыть этого прошлого, отступиться от него. Поэтому, видно, и сосредоточилась вся ее жизнь на Юне. Чего она сама от жизни не получила — внимания, ласки, заботы, — Фрося старалась дать ребенку за мать и за отца. И если кому-то и казалось, что обделяла она свою жизнь, ограничивая себя в земных радостях, то это не так — радость у нее была: Юна.
— Только Пане про деньги не говори, ладно, мам?.. — попросила Юна. Она отчетливо представила себе, как дворничиха может ее обругать словом «сволочь».
— Наконец-то нашла, — Фрося вытащила из патефона вчетверо сложенный пожелтевший листок ученической тетради. — Когда мы только в Москву приехали, Евгения Петровна книжку дала мне. Там стихи были. Кто написал — не помню, не наш писатель. А стихи очень хорошие. Один я себе на память переписала. Послушай, какой.
Когда в раздоре с миром и судьбой,
Припомнив годы, полные невзгод,
Тревожу я бесплодною мольбой
Глухой и равнодушный небосвод
И, жалуясь на горестный удел,
Готов меняться жребием своим
С тем, кто в искусстве больше преуспел,
Богат надеждой и людьми любим, —
Тогда, внезапно вспомнив о тебе,
Я малодушье жалкое кляну,
И жаворонком, вопреки судьбе,
Моя душа несется в вышину.
С твоей любовью, с памятью о ней
Всех королей на свете я сильней.
Фрося умолкла, потом еще раз перечитала последнюю строку.
— А ты спрашиваешь, почему я замуж не вышла. Его любовью я сильна была.
Пустынно шоссе… Но вскоре появляется грузовичок и тормозит около перевернувшейся машины. Воспоминания отлетают от Юны. Она деятельно помогает мужу поставить машину на шасси.
— Конечно, если уж нам повезло остаться в живых, то ремонт, что ни говори, ерунда по сравнению с этим фактом, — недовольно пробурчал Иван, — но рубликов пятьсот вылетит! И еще неизвестно, сколько времени с ним будут возиться в автосервисе. А жаль машинку, совсем новенькая! Черт бы тебя побрал с твоими вечными фантазиями! Надо же было мне пойти на поводу! Куда едем — непонятно, зачем — тоже непонятно. Ну что ты молчишь? Боже, как я устал от твоих многозначительных молчанок! У тебя хотя бы есть связи в автосервисе?
Юне не хотелось отвечать. На нее вновь навалились воспоминания.
— Нужны связи, — когда-то давно учил ее Серафим. — Мне лично одной любви мало. Любовь может утешить. А связи — что? Вознести. Надо знать, чего ты больше хочешь — утешения или славы?
Весной пятьдесят седьмого Сима заканчивал факультет журналистики МГУ. Его фамилия стала иногда появляться на газетных полосах. И не было тогда более счастливого человека, чем его мать. Она гордилась тем, что у нее, машинистки, сын стал журналистом, которого знают не только во дворе, но и во всей стране. Ранним утром она бежала к киоску, чтобы первой купить газету, когда там была напечатана статья Симы.
— Представьте, — с деланным удивлением говорила она всегда одну и ту же фразу киоскерше, — сын машинистки — и надо же! — журналист!
Киоскерша тоже всегда удивленно поддакивала ей в ответ.
А через несколько часов во дворе не оставалось почти ни одной квартиры, где бы не побывала Елизавета Николаевна. Она стучала или звонила и спрашивала: «У вас случайно нет сегодняшних «Известий»? Там статья моего Симочки».
Сима становился знаменитостью, маленьким дворовым божком, перед которым многие заискивали, добиваясь внимания и покровительства. Так уж повелось считать, что популярный человек вхож к начальству и может многое сделать. А Сима, как ни взгляни, — уже знаменитость.
Он был довольно смазливым молодым человеком. Высокий, с пепельными волосами, с мелкими, аккуратными чертами лица, Сима и впрямь походил на сизокрылое божество. Только циничная усмешечка портила его «ангельский» облик. Вокруг Серафима теперь всегда вились модно одетые девушки. Их родители чаще всего могли представить для Симы какой-то интерес в упрочении его будущей деятельности. В те годы Серафим точно наметил и прочертил схему своей жизни. Репутация талантливого, перспективного журналиста делала его и перспективным женихом. Поэтому с выбором невесты, боясь продешевить, он не спешил.
И вдруг вся схема его жизни оказалась на волоске. Много лет встречая Юну, Серафим едва замечал ее. Он даже здоровался с Юной вроде бы свысока, словно нисходил до нее. Но месяц назад Сима открыл для себя, что Юна очень похорошела, прямо-таки расцвела.
Он возвращался домой с очередного редакционного задания, продумывая, как позавлекательнее «закрутить» репортаж. Настроение у него было хорошее. Довольный собой, он насвистывал мелодию из арии тореадора.
Впереди шла девушка, «тонкая, как струна», и было в ней, как показалось Симе, нечто очаровательно юное и в то же время женственное. Сима нагнал ее. С удивлением обнаружил, что это Юна, соседка…
«А шея прямо… Черт подери, ее бы приодеть…» — подумал Серафим, а вслух произнес:
— Приветик! Иду и никак не пойму, что за чувиха передо мной вышагивает.
— Это у тебя чувихи. А я никакая не чувиха.
Юна убыстрила шаг. Он изумленно посмотрел ей вслед.