Приближался день регистрации, и Юна послала по адресу Нади бандероль с амурчиком, вложив в нее короткую записку:
«Возвращаю амурчика, чтобы не затерялся по мастерским. Возвращаю в том виде, в котором получила. Починить — возможности не представляется, так как материал для любовной тетивы весь вышел. Мастер же занялся устройством личной жизни. Тапир».
Подписав записку именем, которым ее наградил Корнеев, она тем самым, по ее представлению, возвращала ему символ их общей несостоявшейся жизни.
В ближайшую субботу Корнеев появился. Иван в тот день работал и с работы еще не вернулся. Юна пришивала пуговицы к куртке жениха, когда услышала щелчок открывающейся двери. Она подумала, что это Иван. Но… вошел Корнеев! От неожиданности Юна растерялась, уколола палец.
— Ну, Тапирушка, ты даешь! — сказал он. Будто ничего между ними не произошло и виделись они не далее, как вчера. — Ни на минуту нельзя тебя оставить. Что-нибудь да выкинешь! Какую еще ты обструкцию устроила Наде? Прилетаю ночью из тундры. Тебя да и соседей твоих не хочу беспокоить, еду прямо к ней, и первое, что делает она, задает мне вопрос: «Кто это — Тапир? И где сейчас амурчик?..»
И Юна ощутила, что готова все ему простить! Лишь бы слушать его голос, который на нее так магически действует. Как же она соскучилась по этим бархатистым переливам! Зачем же она так поспешила с бандеролью, кому больше досадила с амурчиком и запиской — ему или себе?
А Корнеев продолжал:
— Чую — Тапирчик что-то набедокурил! Из тундры ну никак не мог прозвониться, а письма, сама знаешь, писывать я не мастер. Я ведь сразу тогда уехал…
Юна сидела смотрела на него во все глаза, не смея пошевелиться. Она теперь с ужасом думала о том, что вот-вот откроется дверь и войдет Иван. И что она скажет Корнееву? Ей вовсе не хочется, чтобы Саша знал о «женихе», Иване. Корнеев тем временем доставал из сумки бутылку пива, хлеб, колбасу, сыр.
— Из гостиницы я ушел. У меня, кажется, скоро все наладится с квартирой, и мы с тобой заживем! Ох и соскучился я за тобой! — Он подошел к Юне и тут заметил, что у нее на коленях лежит мужская куртка. — Никак, Тапирчик решил прирабатывать?.. — Здесь его прервал стук в дверь. — Да войдите! — по-хозяйски крикнул Корнеев.
Дверь открылась. На пороге стоял Иван.
— Познакомься, Саша… Мой… новый знакомый, — сказала Юна. — Очень хороший товарищ. Его зовут Иван. А это… Ваня, я тебе о нем говорила… Мой Корнеев.
— Садитесь, — снова тоном хозяина сказал Корнеев. — Выпьем за друзей моей…
— Садись, садись, — перебила Корнеева Юна и стала усаживать Ивана к столу. Она испугалась, что Корнеев произнесет «моя любимая женщина». И в то же время ей не хотелось, чтобы Корнеев уходил.
А Корнеев с вежливой неприязнью начал издеваться над Иваном:
— Вы не знаете, кто такие были фарисеи? Тапирюш, ты разговаривала с этим прекрасным молодым человеком когда-нибудь на исторические темы? С этим твоим новым товарищем? Нет, оставлять тебя одну нельзя. Обязательно какие-нибудь глупости натворишь. Познакомишься, например, с неандертальцем!..
— У меня еще есть время разведать о фарисеях, если они мне понадобятся, — сказал Иван и улыбнулся.
Юна, увидев улыбку жениха, подумала, что она придает лицу Ивана глуповатое выражение.
«Ну зачем он улыбается? Ну зачем он улыбается? Неужели не чувствует, что сразу становится похож на Иванушку-дурачка?» — сокрушалась про себя Юна.
— Сейчас у меня другие задачи, — продолжал тем временем Иван. Он мягко взглянул на Юну и добавил: — А теперь извините, Юнона Васильевна, мне надо уйти. А с вами я прощаюсь, — повернулся он к Корнееву. — Думаю, у нас свиданьиц больше не будет.
— Я на тебя не обижаюсь, — сказал Иван Юне на площадке. И ей опять показалось что-то мальчишеское в нем. — Тебе сейчас надо решиться. Ну, а я пойду куплю билеты на вечер. В кино пойдем?.
— Корнеев пришел сам. Я его не приглашала, — стала оправдываться Юна. Она не знала, что и делать. Сердцем рвалась к Корнееву, а разумом понимала, что ей нужен, ох как нужен Иван.
Потом с насмешливой улыбкой Корнеев язвительно говорил ей:
— Где ты отыскала это ископаемое? Ты хорошо подумала, когда выбирала этого товарища? Он мне не нравится! Его психология не нравится. И вообще я — ухожу. Черт знает что получается. Возвращаюсь из труднейшей командировки, из тундры, а у нее товарищ завелся! Что ж теперь — каждый раз, как буду уезжать, возвращаясь, нового товарища буду видеть? Надя, между прочим, себе такого никогда бы не позволила… Вспомни, я ведь тебе говорил, что мне не нравится, Когда у моих женщин товарищи мужского пола.
«Опять Надя, — подумала Юна, — и так будет всю жизнь — Надя!» Юну что-то толкнуло изнутри, и она сказала:
— Я больше не твоя женщина. Уходи к своей Наде. И оставь ключи.
Иван позвонил вечером. Подражая Корнееву, он проговорил:
— Тапирюша, это я. Мы идем в кино?
— Я не Тапир, — ответила Юна. — У меня есть имя, и ты его знаешь. Никогда больше меня так не называй. Где мы встретимся?
Юне захотелось покончить со словом «Тапир» в жизни и лексиконе. Захотелось освободиться от всего того, что было с ним связано.
Иван стал звать ее, как и все, — Юна.
В редакции НИИ у Юны была очень близкая подруга Валентина. С ней Юна обсуждала свои переживания и любовь к Корнееву. Валентина поддерживала Юну в дни, когда он исчезал, успокаивала ее. Она очень радовалась разрыву Юны с Корнеевым и ее предстоящему замужеству.
— Найти такого замечательного парня, такого жениха — это не иначе как божье провидение, — говорила она, когда Юна рассказывала ей об Иване.
Так уж получилось, что со времени знакомства Юны с Иваном Валентина никак не могла выбраться к подруге и познакомиться с ее женихом. Тогда, придумав какой-то повод, Валентина собрала у себя в одно из воскресений гостей и пригласила Юну прийти с Иваном.
Валентина была на три года моложе. Глаза у Валентины зеленые, раскосые. Волосы — длинные, распущенные, русалочьи. Хорошая стать. Порой Юне казалось, что перед ней актриса, игравшая колдунью. Но замуж Валя почему-то не выходила. Подсмеиваясь над собой, говорила, что хотя «это для нее главная задача в жизни», но она никак не может найти себе пару. Может быть, как и Юна, Валентина тоже искала своего рыцаря.
Вечеринка у Валентины удалась. Юна просто сияла — каким внимательным, предупредительным был к ней Иван! Прикажи только — и он бросится добывать, ну скажем, луну!..
И Юна приказывала. И вкушала сладость своего женского могущества, познавала чувство обладания собственностью, которой, как хозяйка, она может распоряжаться. Этой, в ее представлении, собственностью был Иван.
Ей хотелось, чтобы все видели, как ее любит Иван. Корнеев все-таки ее подавлял… А сейчас…
Иван кружился с Валей. Юну это не тревожило. Она была в нем уверена. После танца они о чем-то беседовали, вероятно, интересном, потому что никак не могли отойти друг от друга… И вдруг до Юны донесся Валин странный вопрос:
— Так что же все-таки важнее: числитель или знаменатель?
«Что за математические шарады они разгадывают?» — подумала Юна про себя, не подозревая, что в этой шараде ей отведена важная роль.
На следующий день, едва успев в редакции сесть за стол, Юна услышала:
— Знаешь, а он ведь тебя не любит! — Валентина говорила непривычно жестким голосом.
В Юне что-то оборвалось, и ей стало зябко.
— Правда? — с наигранной беспечностью спросила она, едва справляясь с волнением.
— Видишь ли, когда мы танцевали, он очень много говорил. Но — ни слова не сказал о тебе! Я знаю, что сейчас говорю тебе очень неприятные вещи. Разберись в них. Я думаю, что он еще хуже, чем Корнеев. Может быть, это мелочь — но он… хочет влюбиться!
— Как — влюбиться?
— Когда мы танцевали, он прижался ко мне и, очень проникновенно глядя мне в глаза, сказал… ты даже представить не можешь что! А сказал: «Если бы ты знала, как мне хочется влюбиться! По-настоящему, по большому счету!» Думал, наверно, что я клюну и скажу, что тоже хочу настоящей любви. А я не удержалась и спрашиваю: «А Юнка по какому счету проходит у тебя?» — «Я ее просто вычислил, — говорит он. — Еще в больнице. Она же никудышная была».
Валя, возбужденно жестикулируя, ходила взад-вперед около ее стола.
— «Как это — никудышная?» — спросила я. «А так: больна сильно. Кто раньше был у нее, тот непостоянный. Мне товарищ рассказывал, что он в больнице появился, когда ей уж выписываться надо. А она ждала его. А что она с ним имела? Ровным счетом ничего. Меня мама учила — для жизни в семье никудышную надо брать, чтобы она обязанной себя чувствовала. Такие будут верными и преданными. Они знают — кому еще нужны? Все стараются, чтобы числитель был больше. В нем вроде все самое положительное собирается, а я по знаменателю ориентируюсь. Чем больше он, тем для меня лучше. Дробь тогда меньше. Вот я и вычислил: знаменатель у Юноны тот, что надо». — «Ну и скотина ты», — сказала я ему. Вот и все. Кажется мне, что он действительно тебя вычислил!..
Вечером того же дня Иван, как обычно, появился у Юны, чтобы побыть с ней, а затем уехать ночевать в общежитие.
— Значит, вычислил? — спросила его Юна, не дав ему даже снять пальто. — А я-то думала, что мне наконец повезло. Значит, больную, никудышную, убогую и несчастную подобрал? Ты…
— Понятно, откуда дует, — перебил Юну Иван. — Успела донести. Она ведь сама не прочь… Ох, как она тебе завидует, если бы только… Да черт с ней. Знай — подруг нет и быть не может.
— Думала я, вместе жить будем и красивую жизнь создадим, — продолжала Юна, не слушая Ивана. — А он, оказывается, меня вычислил! Дура я, еще диву давалась — как он относится ко мне: трепетно, вежливо, внимательно! До регистрации, видишь ли, переезжать не хотел, чтобы я «женщиной легкого поведения» не прослыла. А у него, оказывается, только расчеты!.
Иван не дал ей договорить. Своими сильными руками он взял ее голову, повернул к себе и, глядя прямо в глаза, спокойно сказал: