Так Юне и скопили тогда на пальто…
В то же время, вполне возможно, что эта самая «дань детству» в отношениях с Симой выхолащивала, опустошала Юну. И может быть, она не замечала или даже не хотела замечать, что здесь-то, с Серафимом, в чем-то фальшивит, обманывает себя. «Видения красивой жизни», навеянные Симкиным обществом, не приносят желанного покоя и духовной удовлетворенности.
Но случалось и так, что душа ее требовала очищения, и тогда Юна, захваченная благими эмоциями, совершала то, что, по ее пониманию, могла сделать Фрося. Когда ее захлестнула очередная волна «очищения», Юна впервые рассталась с Симкой на долгое время.
Как всегда, Юна выбежала из дома в последнюю минуту. Она едва успела проскочить через проходную и влететь в лабораторию, как тут же к ней кинулся Галкин. Всегда спокойный, солидный и обстоятельный, Демьян Клементьевич на этот раз выглядел по меньшей мере странно: волосы взлохмачены, глаза беспокойно бегают, губы трясутся.
— Юна, — дрожащим голосом выговорил он, — Людочка… Щербак… погибает…
— Как — погибает?! — испугалась Юна.
— Операция была, большая потеря крови, — и Демьян Клементьевич вдруг положил голову на плечо Юны. — Погибает она, понимаешь, погибает! Кровь нужна. У них в больнице резерва нет…
Юна с трудом выяснила у Галкина, что сотрудница их лаборатории Люда Щербак была ранним утром госпитализирована «скорой помощью», определили — прободная язва. Галкин сказал также, что провел всю ночь у Люды, вызвал «скорую».
— А где же ее муж?
— Муж в командировке. А мы в одном доме живем. Люда мне ночью позвонила, что ей плохо…
Тут-то Юна поняла, что свою привязанность к Щербак Галкин тщательно скрывал. Зная всю безнадежность своего чувства к Людочке, которая очень любила мужа и расставаться с ним не помышляла, он ради того, чтобы хоть видеть ее иногда вне работы, обменял свою квартиру — поселился в доме, где жила Щербак.
— Вы давно там живете? — спросила Юна.
— Ей же кровь нужна, — не отвечая на вопрос Юны, выкрикнул Галкин, — отрицательная!
— Надо клич бросить, — забеспокоилась Юна. — Бегите на радиоузел. Пусть объявят. У меня точно резус отрицательный. Побегу в санчасть. А где Игорь Петрович, Лаврушечка, их надо только предупредить, чтобы меня не искали.
— Кажется, Игорь Петрович на совещании у начальства, а Анатолий Иванович в цехе. Ты, Юночка, беги, беги. У тебя действительно отрицательный?
— Точно! — выпалила Юна. Про себя усмехнулась: полгода назад она сделала аборт, ничего не сказав Симке. Почему? Сама не знает. То ли не захотела нарушать его покой, то ли понимала — в этой ситуации она должна сама принимать решения, независимо, правильны они или нет.
Кровь в санчасти Юна предложила одной из первых…
— А ты, Юночка, товарищ. Просто молодец! — сказал Галкин, когда она вернулась в лабораторию.
Ее отпустили домой, так как у нее наступила слабость, кружилась голова и хотелось дремать.
«Что случилось?» — спросили пружины, когда она, одетая, легла на старую кровать.
«Хочу спать», — ответила про себя Юна.
И сон сморил ее, будто провалилась в бездну. Глубокой ночью ее разбудил стук камешков о подоконник — один, другой. Подойдя к окну, Юна увидела Серафима. И вот впервые он оказался в ее комнате ночью. Значения этому она не придала. В квартире ведь его знали, видели, не раз читали его статьи.
— Почему не подходила к телефону, я звонил несколько раз? — еще не переступив порога комнаты, спросил он.
— Не слышала, спала…
— Но я же слышал в трубку, как тебе в дверь стучали…
— Не слышала, спала, — повторила Юна.
— Все героиней хочешь быть, — не выдержал Серафим. — Новоиспеченный Гагарин. В космос, что ли, собралась? На выносливость себя проверяешь?
— При чем тут героиня? — Юна, недоумевая, посмотрела на него.
— Зачем тебе кровь сдавать надо было? Ее все равно не спасли.
— Ужас… Откуда ты знаешь?
— Звонил к тебе на работу. Там мне и рассказали о твоем «мужественном поступке». Кстати, я решил написать очерк. Даже название наметилось: «Связь поколений». Сначала о Фросе, а потом о тебе.
— Не смей ничего обо мне писать. Нас было много.
— Нет, все-таки зачем тебе было надо кровь сдавать?! — Его губы сложились в усмешечку. — Вас было двое, с отрицательным резусом. Может, еще у кого был, но те не пришли. Хватило двоих…
— А долг? — Юна вопросительно посмотрела на него.
— Долг? Ты кому-то должна?
— Гражданский! Мама так же поступила бы.
— Ах да, героиней захотела быть.
Утром, когда закрывала входную дверь, Юна отчетливо услышала, как толстая директорша прошептала ей вслед: «Шлюха!»
Серафим тоже услышал это слово, но сделал вид, что ничего не случилось. Он попытался взять ее под руку. Юна обернулась. Вспомнилось, как давно, в сорок седьмом, она бежит рядом с Серафимом и в лицо Рождественской летит ее собственный голос: «Шлюха, шлюха!»
— Мерзость! — воскликнула Юна и бросилась бежать вниз по лестнице. Ей казалось, что это подлое слово прыгает вслед за ней по ступенькам. — Вот директоршу возьми в героини очерка! Почему о таких не пишешь?
Вечером он ее встретил у проходной НИИ. Они шли рядом и долго молчали.
— Выходи за меня замуж, — вдруг сказал Серафим.
— Никогда. У меня нет ни любви к тебе, ни нужных для тебя связей, — спокойно ответила Юна, хотя понимала: он делает предложение искренне. Но ведь не заступился за нее перед директоршей! — Кто я? Шлюха?! — во весь голос крикнула она. — Ты-то знаешь, что это такое!
На них оборачивались прохожие.
С этого дня больше года Юна жила то у Рождественской, то у Пани в районе Песчаных улиц. На вопрос Рождественской: «Почему дома не хочешь ночевать?» — ответила: «Тоскую без вас». Ни о Симке, ни о директорше и словом не обмолвилась. Своим ответом она затронула «душевные струны» Рождественской. Так любила выражаться бывшая дворянка. А Паня, так та была просто счастлива, что «все опять всей семьей. Типерича можно. Типерича не страшно уходить… Юночка, девонька моя, тут». Рождественская и Юна прекрасно понимали, что хотела сказать Паня: ей хорошо, потому что собрались они всей семьей, — теперь ей и умирать не страшно. Да, Паня слабела все больше и уже редко вставала с постели.
О Серафиме Юна почти не думала. Работа, заботы о Пане, вечерние занятия отнимали все время. Кроме того, были у нее еще друзья — Лаврушечка и его жена Эмилия. Когда начала работать, осенью того же года Юна узнала, что у Толи есть девушка, в которую он «вкладывает душу». А весной Анатолий Иванович как-то подошел к Юне и сказал:
— Ну что, пойдем жениться? — и протянул книгу. — Познакомься, моя невеста.
— «Эмилия Бронте», — прочитала Юна на обложке, ничего не понимая.
— Вот между ними я кручусь! Поначалу с этой познакомился — в книге, понравилась, а когда узнал, что ту тоже Эмилия зовут, сразу решил — все, женюсь.
— А сестры ее согласны? — хихикнула Юна.
— Не, у нее сестер нету. Я еще на кладбище выяснил.
— При чем здесь кладбище?
— Это история длинная… Рассказать? Хорошо. Осенью пошел я на Ваганьково. Мамка велела могилу деда поправить. Только на кладбище вошел — тут же в людское море попал. К Есенину прямехонько все топают. Смотрю, посреди пути барышня стоит, симпапушечка. На церковь уставилась. Всем мешает, чуть ли не каждый ее оговаривает. Она на окрики внимания не обращает и слезы кулачком утирает. Ну, я приблизился к ней. Вопросов сразу ставить не стал: отчего, мол, слезы да кого хороните? Взял я ее за плечи и притянул к себе и тихонько на ухо говорю: «Не стесняйся, плачь вовсю. Я тебя прикрою». Она действительно прижалась ко мне и давай рыдать. Ну, думаю, конец нам приходит — так земля под нами трясется от ее рыданий. Надо, значит, отвлечь чем-нибудь, а не то впрямь земля разойдется. Спрашиваю: «Тебя как зовут, девица?» — «Эмилия». Я чуть не упал. Еще немного — и пришлось бы ей меня поддерживать. Эмилия, сокращенно Эмма, а по-нашему — Анна. Анютка, Нюрка, значит. А мне мамка…
— А как быть с Анной Бронте? — ехидно спросила Юна.
— Опять перебиваешь. Продолжаю. А мамка моя мне всю жизнь говорила, что лучше «Анны» имени нету и что хорошо было бы, если бы мою жену Нюрой звали. Тут меня еще английская Нюра за душу взяла. «Ну, Нюра, — говорю я ей, — пойдем со мной. Умываться пора». Пока успокаивал — узнал, что это ее отца из церкви вынесли. Жил он с женой. Эмка же незаконнорожденная была. А что такое незаконнорожденная? Рождаются все по одному закону — закону любви. Мать у нее в войну умерла, осталась бабка. Потом и бабка дуба дала. За последний год привязалась Нюра к отцу. Он часто болел, все по больницам мотался. Тогда и понял, что дочка у него есть, прирос к ней душой. Других детей не имел, а жена об Эмке и слышать не хотела. Поэтому и рыдала Эмилия у меня на плече, что никого на свете у нее теперь не осталось. И пошла девица со мной. Идем и идем. Думаю, надо же поминки строить. Завел в кафе-мороженое. По полкило мороженого съели! Дальше пошли. Я незаметненько, так, между прочим, пытаю. Чем занимается, сколько лет на данный момент набрала? Выясняю, чуть старше тебя. Тебе сколько сейчас? Месяц, как восемнадцать исполнилось. Я-то помню, что восемнадцать. Тебя проверяю. Может, забыла. Продолжаю дальше. Гляжу, а мы к мамке моей пришли. Отчима нет, он на Север шоферить завербовался, а она с младшими, моими сводными. В квартире отчима места много — две комнаты! Пошевелил я извилинами, и показалось мне, что небось скучно мамке моей с малышней: сестренка в саду, брательник в интернате. Дай Нюру к ней определю. Значит, беру я Нюру за руку, а лицо у нее из-за слез словно тесто, в кастрюле поднявшееся, и ввожу в квартиру. У нее глаза испуганные. Никак не поймет, куда ее привел.
«Вот, мама, познакомься, — заявляю, — Нюру тебе привел. Присмотрись к ней. Теперь вам двоим около меня всю жизнь быть. Привыкайте сразу друг к другу, чтобы потом дров не ломать».