Наш «гамильтонов» путь лежал через Польшу и Литву, на то время являющимися не самостоятельными государствами, а территорией, зависимой от великой Саксонии. Всё это время в моей душе кипело недовольство и горел огонь войны с несправедливостью. Как же так, Саксония тратила все деньги на процветание Дрездена, а о своих «подопечных» совсем не заботилась? Да и кому понравится вдруг оказаться в зависимости от другой нации, пусть даже последняя имеет те же ценности и такую же государственную религию?
Буду честным, я не мог припомнить ничего особенного и интересного, что произошло во время путешествия по этим странам. В самом деле, о каких достопримечательностях приходится говорить, когда путешествуешь не в экскурсионном автобусе, а в закрытой карете, да ещё и в компании неадекватной родственницы, выносящей всем мозг?
Останавливаться в городах более чем на пару дней было некогда и невозможно, надо было как можно скорее доставить княжну Фосфорину домой, чтобы наконец создать ей приемлемые условия для её состояния. После того, что сказала мне Доменика, я старался помалкивать и не раздражать её нежную хрупкую психику, в конце концов вслед за Стефано переместившись в карету прислуги и поменявшись местами со стареньким лакеем Макарычем, которого про себя я называл Кар-Карычем, поскольку тот напоминал вышеупомянутого героя мультфильма не только внешностью и созвучием с именем, но также поразительной житейской мудростью. Каким-то непонятным образом пожилой крестьянин, с трудом изъяснявшийся по-итальянски, смог найти подход к Паолине. Об этом мне как-то вечером сообщила Доменика во время нашего занятия музыкой.
Один раз, поздно вечером, мы с Петром Ивановичем играли в карты в гостиничном номере. Настроение — дрянь, предчувствие — плохое. В этот момент в комнату без стука ворвался Стефано. На нём будто бы лица не было, и мы сразу поняли, что произошло ужасное.
— Что случилось, Стефано? — обеспокоенно спросил я. — Кому-то из девушек плохо?
— Паолина… ей… она умирает! — едва сдерживая слёзы, прошептал Стефано. — Я увидел их в коридоре, Доменика попросила отнести Паолину в комнату, а затем прогнала меня и захлопнула дверь. Прошу, помогите! — воскликнул он затем и с рыданиями вцепился мне в воротник.
— Нет, не может быть! — испугался я. — Где Доменика? Она сейчас с ней?
— Да! Но она не впускает меня в комнату! Алессандро, я не хочу потерять любимую женщину второй раз!
— Успокойся, может всё и обойдется, — как мог, утешал я Стефано, когда мы поспешно шли по коридору в сторону комнаты девушек.
Пётр Иванович бранился в открытую, пару раз адресовав самому себе нецензурное слово на вторую букву алфавита. Как выяснилось, в то время это слово имело более широкий смысл и применялось к негодяям любого пола.
Мы постучались, и нам открыла Доменика. Выглядела она плохо, на лбу выступал пот, а взгляд был уставшим.
— Прошу, скажи, что случилось? — дрожащим голосом спросил я.
— Увы, всё очень плохо. У неё было сильное кровотечение, которое не удалось остановить.
— Боже, какой ужас! — воскликнул я, понимая, что произошло что-то страшное, но что именно — не знал. — Нам можно навестить её?
— Нет. Вам незачем.
В это время из комнаты Паолины вышел пожилой человек в пенсне, по всей видимости врач. Каким образом Доменике удалось откопать в польском пригороде лекаря, я узнал только потом: к счастью, в тот момент в коридоре оказалась пани Доброслава, супруга владельца гостиницы. Мудрая пожилая женщина без слов догадалась, что высокой гостье плохо и сама отправилась за лекарем. С тем уже Доменика смогла договориться, так как он знал латынь.
— Доктор, скажите, потеря крови не очень серьёзная? Она выживет? — обеспокоенно спросил я.
— Выживет, ваша светлость. Но младенца, увы, потеряли.
— Нет! — воскликнул Стефано и с воплем сел на пол, рвя на себе волосы. — Нет, нет, нет! Господи, за что?!..
— Не беспокойтесь. Ваша супруга в относительно нормальном состоянии, она ещё родит вам наследника, — спокойным голосом отвечал врач. Старый дурак! Он не понимал, какую боль вызвали эти слова у несчастного сопраниста. — Всё будет в порядке. А теперь я вынужден откланяться. Меня ждут на другом конце посёлка.
Доктор ушёл. В коридоре воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь периодическими и судорожными всхлипами Стефано.
— Я… могу проведать свою дочь? — наконец обратился князь к Доменике.
— Да, ваша светлость, — с грустью ответила синьорина Кассини. — Прошу вас, именем Святой Девы Марии и апостола Пьетро, не будьте к ней жестоки.
— Клянусь, маэстро, — с тяжёлым вздохом Пётр Иванович вошёл в комнату, а я хотел просочиться следом за ним, но Доменика меня не пустила.
— Это личный разговор. Ты не должен мешать. Я же пойду успокою Стефано. Бедный мальчик огорчён больше всех. Стефано, пойдём, я приготовлю тебе ванну с маслом аниса.
В очередной раз сердце сжалось оттого, с какой нежностью и заботой Доменика отнеслась к уже взрослому парню под два метра ростом, проявляя поистине материнскую любовь к несчастному «виртуозу».
Несмотря на запреты Доменики, отправившейся вместе со Стефано в его комнату, я всё же приложил ухо к двери и вот, что я услышал:
— Прости, дочь моя. Не уследил. Не защитил тебя от нечестивого действа лукавого мужа.
Меня не удивляло подобное бережное отношение князя к провинившейся дочери. При общении с лицами разного пола он использовал разную тактику, которая, как ни странно, работала. С сыновьями он был строгим и требовательным, с дочерью и будущей невесткой — деликатным и обходительным.
— Нет. Виновата лишь я, отец, — слабым голосом отвечала Паолина. — И наказана сполна.
— Не беспокойся, родимая. Никто ничего не узнает. Мы выдадим тебя замуж за Стефано, и вы будете с ним счастливы.
— Увы, нет. Мы не любим друг друга. Брак без любви не имеет смысла.
— Ты до сих пор любишь его? Того, кто совершил с тобою этот грех?
— Думаю, что нет. Нельзя назвать любовью страсть и похоть, которые вспыхивают мгновенно, сжигают душу и столь же мгновенно исчезают.
— Тогда что тебе мешает?.. В твоём положении мы не сможем найти тебе достойного супруга, поэтому придётся довольствоваться тем, что есть. Стефано, хоть и не совсем мужчина, зато хороший человек.
— Отец, я давно приняла решение, — вдруг холодно и отстранённо ответила Паолина. — Я стану монахиней.
Последние слова словно градом меня окатили. Как? Это юное создание собирается похоронить себя заживо в замкнутом пространстве? Да разве для этого добрая мать-маркиза отправила её не пойми куда?
«Для этого…», — мгновенно пронеслось у меня в голове. Очередная вспышка из глубин сознания, а затем наступило умиротворение и тишина.
Мы пробыли в этой гостинице почти две недели. Бедного, покинувшего нас до появления на свет мальчика, похоронили на кладбище около церкви святой Екатерины, отпев по имени «Матфей», по католическому обряду. Паолина и Стефано плакали в голос, обнимая друг друга как брат и сестра; я понимал их, но не знал, как поддержать их. Хотя мне до боли было жаль родственницу, потерявшую ребёнка, и я всеми силами пытался ей помочь, но, всё же, я был для них посторонним человеком.
Паолина всё это время приходила в себя, и лишь когда мы убедились, что она в относительном порядке, начали готовиться к отъезду. Накануне выезда Доменика убедила Паолину посетить вместе с нею церковь и совершить таинства покаяния и причастия. Стефано она тоже призывала пойти с ними, но сопранист честно отказался идти в католический храм, поскольку в связи с изменившимся мировоззрением уже не имел права считать себя католиком.
В последнее время он часто и подолгу общался с князем на религиозные темы, а одним вечером я обнаружил, что они закрылись в комнате князя. Сначала я обиделся, решив, что опять «пьют без меня», но затем, заглянув в замочную скважину и прислушавшись, я с удивлением обнаружил, что Пётр Иванович, надев пенсне, читает ему вслух Псалтырь — фразу по-славянски, фразу по-латыни. На меня происходящее произвело большое впечатление, и я вновь искренне восхитился многогранностью этого великого человека.