— А Катрина?
Редгорд метнул в своего напарника, которого в какой-то момент начал считать единственным верным другом и соратником, уничтожающий взгляд.
— Катрина должна жить! — процедил он сквозь зубы.
— Я понял, понял… — поднял примирительно вверх руки Маркус. — Эй, Олай!
Позвал он некроманта, который выпустил на пол своего Кроху, который виляя хвостом весело носился по склепу.
— Давай уже, проводи свой обряд. Нам надо спешить, — Флеминг оперся на крышку саркофага и стал с интересом наблюдать за действиями некроманта.
Тот медленно подошел к лежавшей Катрине. Внимательно вгляделся в ее холодное бледное лицо, потом легким свистом подозвал к себе Кроху. Щенок в одно мгновение оказался рядом с хозяином и доверчиво прыгнул ему на руки. Заскулил радостно, предвкушая действо, которое ему так нравилось.
— Ушад Йаватсв, ушад Йаватств! — несколько раз прокричал Олау, продолжая гладить щенка, который подвывал в такт словам некроманта. Потом Олау провел сделал несколько пассов над лицом Катрины и выпустил на нее Кроху. Тот несколько расстерянно поводил носом, потом решительно лизнул покойницу в щеку. Еще влажная кожа матово поблескивала в темноте склепа, постепенно розовея.
Маркус Флеминг удивленно присвистнул, не в силах сдерживать свои эмоции.
— А Олау-то наш совсем не промах… — пробормотал он, наблюдая как в Катрину понемногу вливается жизнь.
Она входила в нее будто тоненький ручеек. Уходила прочь с лица блеклая синева, уступая место вполне здоровому цвету лица. Будто тоненькая струйка воды, ручеек жизни аккуратно спустился по шее в ложбинку на высоко из-за корсета поднятой груди. Ресницы правительницы Рура дрогнули. Рука непроизвольно шевельнулась под парчовым покрывалом.
Редгорд бросился к гробу и упал на колени.
— Катрина! — позвал он ее.
Мать Виктории вдруг вся задрожала всем телом, будто в припадке падучей, выгнулась дугой под напором насильно влитой в нее жизненной силы, а потом бессильно рухнула на свое ложе, захрипела и открыла свои черные глаза.
— Где я? — она огляделась по сторонам. Потом ее взгляд упал на ряды гробов и свое тело покрытое парчовой накидкой. Оглянулась на стоящих в сторонке двоих мужчин.
— Кто вы? — потом будто что-то рассмотрела и поняла. — Редгорд? Ты? Что ты тут делаешь? Где я? Почему на мне этот наряд? Где Эдвард?
Старейшина поднялся с колен. По его лицу текли слезы, а он и не думал их скрывать. Просто молчал и любовался сидящей перед ним Катриной. Бледной, в нелепом погребальном одеянии. Но живой! И все такой же прекрасной.
— Редгорд!
От этих слов он будто бы очнулся. Встряхнул головой, отгоняя наваждение. Вопрос про Эдварда больно ударил по его самолюбию, но усилием воли он сдержался.
— Катрина, ты долго спала… Чары… Злые чары… Не было раньше способа их преодолеть… — он конечно же не стал ей говорить всю правду, предпочитая выдумывать на ходу. — Только сейчас…
— Почему я в склепе?
— Чары, — пожал плечами Редгорд, видимо не зная чем все это объяснить.
— Так! — все в свои руки взял Флеминг. — Хорошо, что мы победили чары, только думаю, что вам необходимо поговорить в более спокойной обстановке, а не в мрачном подземелье.
Маркус решительно направился к выходу. Редгорд помог Катрине вылезти из гроба, а потом и поддержал ее за руку. Мышцы, отвыкшие от работы, поначалу отказывались повиноваться.
Уже на самом входе Катрина обернулась.
— А тот мрачный мужчина с собачкой? Как же он?
— Он все тут закроет и присоединится к нам, — старейшина мягко взял за локоток королеву и вывел из склепа на солнце.
Орлинка расстерянно переводила взгляд с одного мужчину на второго. В его голове никак не укладывалось, что перед ней стоят те самые люди, которые шесть лет назад спасли ее у берегов Великой реки, когда храм Кремь разграбили орки Роммеля.
— Как вы здесь оказались? — пораженно наконец-то вымолвила она.
— Пришлось немного постараться, — небрежно бросил Алкасар, освобождаясь от длинного балахона и присаживаясь на единственный в комнате стул.
— А…
— Это тот самый Саша Суворов — пришелец из прошлого, которого нам когда-то удалось вызвать, — пояснил колдун, — Рур снова в опасности, и нам нужна его помощь…
— Я слышала что-то, но, друзья, я живу неделю почти как в тумане. Что-то делаю, куда-то иду, но кажется пока не осознаю ничего… — Орлинка расстерянно присела на краешек кровати, а Суворов так и остался стоять, закинув руки за спину, будто арестант, он начал выписывать по комнате длинные круги.
— А вот с этого места поподробнее, — радостно воскликнул Саша, подняв вверх указательный палец.
— Все началось перед праздником весеннего равноденствия… К нам забрел старец из восточных провинций. Ситха кажется… — задумалась Орлинка. — Тогда я впервые почувстовала себя плохо. После целый день выпал у меня из памяти.
— А что стало с королевой? — вырвалось у колдуна, и в этот момент он поймал на себе злой взгляд Суворова. Что было делать? Он не мог заглушить, то чувство, которое горело у него в сердце к Виктории.
— Госпожа приехала на праздник, но неотложные дела государственной важности неожиданно оторвали ее от дел, — Орлинка вдруг изменилась, стала казаться выше и взрослее.
— Что за дела? — небрежно спросил Суворов, не замечая, как злым огнем загорелись черные глаза жрицы.
— Объявили о заговоре среди высшей знати Рура, — тихо пробормотала она. Алкасар, чувствуя недоброе, зашевелился, попытался сделать рывок, но было поздно. Огненный шар возник в руках жрицы храма Кремь, будто не из ниоткуда. Жирные языки пламени стекали с расскаленных ладоней. Она бросила шар прямо туда, где сидел колдун. Тот откинулся на спину и еле успел увернуться.
— За что? — заорал он.
— Предателем объявили колдуна Алкасара! — закричала Орлинка, отскакивая подальше, готовясь еще к одному удару.
— Чего?! — разом воскликнули Суворов и Алкасар.
— Умри!
Огонь соскользнул вниз и резко полетел в сторону колдуна. Если бы на его месте был обычный человек, то ему было не сдобровать. Удар пришелся бы точно в сердце. Но чародей неожиданно завертелся вихрем в воздухе, расстворяясь в нем. Небольшой смерч метался по комнате, пока Орлинка азартно жгла все вокруг, пытаясь попасть один единственный раз, но уже наверняка. Суворов, в это время, расстерянно переводил взгляд с Алкасара на разъяренную жрицу и обратно, но вмешиваться опасался. Мало ли, а вдруг и ему прилетит огненным шаром.
Наконец, девчонка выдохлась. Последний шар бледно оранжевого света сорвался у нее с кончиков пальцев и скатился вниз, безжизненно плюхнувшись об пол, расстекаясь по нему матовой лужицей.
Вихрь тоже замер, закрутился на одном месте, постепенно обретая контуры человеческого тела. Алкасар тяжело дышал, видно было, что ему трудно состязаться в магических способностях с Орлинкой.
— Теперь мне можно объясниться? — поднял глаза на жрицу храма Кремь колдун, опасаясь, как бы в него не полетел еще один шар.
— Можно… — великодушно разрешила Орлинка, однако в ее глазах еще прыгала молнии, а руки, то и дело, пытались испепелить бедного Алкасара.
— Меня подставили. Не знаю кто это мог быть, но кто-то приближенный к герцогу Берстранду. Сначала появилась ложная история про восстание на Тагаре. Я решил, что это все затеял Редгорд, и рванул туда, но провинциалы ничего проив короны не затевали, лишь сами стали заложниками чьей-то воли. Замаливая свои грехи, они подарили мне некий цветок смерти — артефакт, который обладает загадочными свойствами и разумом, который мне не в силах понять. На обратном пути на нас неожиданно напала колонна стражей короны. В моих рядах обнаружился предатель. Вообщем, я еле успел унести оттуда ноги вместе с цветком. На всех дорогах посты, на каждом углу мои розыскные листы. Я ни черта не понимаю… — колдун в сердцах выругался и, увидев, что пока Орлинка внимательно его слушает, не собираясь уничтожать, присел обессиленно на краешек стула. — Мне пришлось окольными путями и лесными тропами пробираться в Полесье. Я понимал, что там, в этой разбойничьей вольнице меня найти будет довольно непросто, да и помощник мне был нужен… Мысль о Суворове пришла почти сразу, а ингридиенты для приготовления зелья были только там, так, что путь мой лежал именно туда. Мне удалось произвести обряд и вытащить из прошлого именно того, кого мне было надо. И вот мы здесь, чтобы спасти Викторию и Рур. Меня почуме-то не оставляет ощущение, что наша королева находится в смертельной опасности.