На крыльце своего дома Разиня появился, долго глядел вослед Варваре и сыну. Какой-то воровской был этот взгляд. Он потоптался несколько минут на скрипучей терраске, а потом юркнул в дверь, и она протяжно скрипнула.
Видать, не укрылось от взгляда тетки Марьи поведение Разини.
— Видишь, Вася, бог шельму метит, — сказала со вздохом она, — он в молодости, Андрей Семенович, дюже круто себе цену возвышал. На дохлой козе не объедешь. Бывало, всегда присказку такую говорил: «У нас в лесу как хворостинка, так полтинка, как сучок, так троячок», — намекая нам, грешным, чтобы мзду леснику тащили. Нас-то нужда в лес гнала — то дров нету, то стропила на хатенке обломилась, то тесина нужна пол подправить. А он свою должность так непомерно возвеличил, будто не лесник, а какой-нибудь царь на престоле сидит.
Тетка в сердцах сплюнула, засмеялась грустно:
— А вот сейчас как зверюга затравленный крутится, даже к родной кровинке подхода нет.
Через два дня к нам пришла тетка Варвара. На улице в этот день моросил мелкий дождик, и она долго шмыгала затасканными галошами, очищая прикипевший белесый песок. Наверное, это все-таки крестьянская привычка — долго расспрашивать о здоровье, о близких родственниках, расспрашивать неторопливо, обстоятельно, будто как раз и цель основная — это узнать о чадах и домочадцах, вздыхать по поводу их неудач и, наоборот, восторженно радоваться жизненным успехам, в такт кивая головой.
Пока две соседки, перебивая друг друга, говорили о том, кто чем хворает да какую напасть чем лучше лечить, благо теперь в лесу начала пробиваться травка, и от любой хворобы можно найти надежное средство, не какую-нибудь «химию» (так они лекарство именовали), от которой в желудке одно расстройство и печень может совсем разрушиться, «в тлен превратиться», так вот, пока они говорили об этом, я поближе рассмотрел тетку Варвару. Рассмотрел и один для себя вывод сделал — в ее живом, годами и невзгодами подсушенном лице сохранилась теплота, мягкие голубые глаза излучали тепло, и только в уголках рта залегла болезненная усталость. Наверное, тяжелое лихолетье отпечаталось сеточкой морщин, да пепельные волосы — куда их денешь — как тавро за прожитое, за бедность и голод, за неустанные женские заботы.
Закончив с теткой, Варвара на меня переключилась, зачастила про здоровье.
— В моем возрасте об этом рано говорить, не успел нажить болячек.
— И слава богу, — вздохнула Варвара, — болезни входят легко, а обратно не вытолкнешь ни за какие деньги.
Я закивал утвердительно, а Варвара, не останавливаясь, про сына заговорила с каким-то внутренним подъемом:
— Я об этом и Юрке говорю — береги здоровье! Думаешь, если в небе скачешь, так тебя не прихватит? Еще как стеганет, дай бог терпенья…
И еще раз глубоко вздохнув, тихо сказала:
— А ведь я к тебе, Василий Петрович! Ты у нас в поселке, можно сказать, один-разъединственный мужик, кое-что значащий. Других-то старость одолела, свела в сухарь. А меня Юрка обрадовал — через две недели свадьба. Забот теперь не расхлебаешь. Вот пришла просить — в палисаднике столы сколотить. В домишке моем разве развернешься? Даже посадить негде. — И вдруг захлюпала носом.
Тут, наверное, тетка Марья огня добавила, сказала:
— Да он небось, Варя, и по-плотницки не умеет. С горожанина какой спрос — топор в руках забыл когда держал… Ты других попроси — деда Сафронова или Разиню.
Как молнией сверкнули глаза Варвары, заискрились слезинки.
— Ты мне про Разиню не говори. — И я почувствовал, что она сжалась в тугой комок, как будто обожгла ее дерзким огнем тетка и того и гляди сама сейчас вспыхнет как сухое полено, наговорит соседке столько обидного, что и годы не помирят, не перетрут злобу в порошок. Я заспешил с ответом, чтоб успокоить старых, развести в сторону:
— Ладно, тетя Варя, завтра приду. Материал найдется?
Варвара по краешкам глаз провела платочком, слезинки промокнула, улыбнулась.
— Чай, в лесу живем. — И добавила оживленно: — Да ты шибко не смущайся, дед Сафронов тебе поможет, он хоть и недюже резвый, а толк в плотницких делах знает. Где прибить, где поддержать, и то помощь.
С этими словами Варвара с лавки поднялась и еще раз поглядела на тетку откровенно раздраженным взглядом.
Столы и лавки с дедом мы сколотили за три дня. Материал для ножек притащили из лесу, выпилили из сушняка, а доски у Варвары нашлись — заготовила для ремонта крыши, да все никак не соберется с духом — то денег нет, то человека способного. Прямо на улице мы установили верстак, наточили рубанок, начали напеременку со стариком доски скоблить, и хоть не мудрая работа, а все-таки для меня непривычная — до пота взмок. А у деда Сафронова навык большой, да силенка ослабла, рубанок по доске тянет через силу, с хриплым кашлем и матерщиной. Он только две доски и сумел острогать, а потом рубанок очистил от стружки, передал мне:
— Видать, ты, Вася, сам за это дело берись. А то у меня получается, как в анекдоте: «Час сорок одна» называется. Так вот я час настраиваюсь, минуту скоблю, а сорок минут кашляю. Не работа, а одна срамота.
Но и у меня получалось медленно. Наверное, заметив наши потуги, на другой день пришел Разиня, кивком головы поприветствовал незадачливых работников, потом в сердцах пнул стружку сапогом, сказал:
— Потешная компания у вас собралась. Старый да слабый. Вы эту городьбу до будущей масленицы не завершите. Кто ж так строгает?
— А как надо, ты знаешь? — спросил Сафронов.
— Да уж сделаю — комар носа не подточит. Только не пойму, зачем Варваре городьба эта?
— Свадьба у нее… — ответил дед.
— Значит, Юрка женится? — Разиня лицом посветлел, точно на него сноп света упал от солнца. — Тогда, мужики, мне прямой резон столы эти городить. Как-никак, сын родной. — И он, оттолкнув старика, поплевав на ладони, рубанок схватил клешневатыми руками. Но через секунду удивился я прыти деда — тот ладонью ударил по рукам Разини так мастерски, что инструмент упал в песок.
— Не подходи, слышь, не подходи, — по-гусиному зашипел дед Сафронов, — зашибу…
Разиня волчком крутанулся на месте, ссутулясь, пошел в сторону. Что-то жалкое, ничтожное было в его сгорбленной фигуре.
Я тесал столбы и картину эту наблюдал с интересом. Дед Сафронов поднял рубанок, оттер с него прилипший песок, начал строгать доски, беззвучно шевеля губами.
— Ты что, старина? — спросил я у деда.
— Что, что, — дед оторвался от рубанка, свел брови к переносью, — лезет куда его не просят. Вовремя надо было прыть проявлять. — И вдруг спросил у меня тихо, заговорщицки как-то: — Слушай, парень, вот ты по грамоте волокешь, скажи мне на милость — любовь есть?
Я усмехнулся. Откуда мне знать это, если дома у меня полнейший туман, может быть, на предельном терпении семья держится. Никак общий язык с женой не найдем. А ведь и сейчас помню первое наше свиданье, меня Лидия как огнем прокалила насквозь, и этот огонь горит в груди по сей день. Может быть, и это любовь, кто ответит?
— Не знаю, — с горечью ответил я.
— А я так думаю, — дед на верстак взгромоздился, руки платочком вытер, — все-таки зараза такая есть в человеке. Вот я на Варвару гляжу — голова кругом. Сколько ей мученьев натерпеться пришлось из-за Разини этого, а ни разу не крякнула, не взорвалась, как тяжкий камень свою ношу несет. Вот за бездушье и не люблю Андрея. Не люблю, и все, хоть убей…
Видел я — Разиня добрался до своего крыльца, устало уселся на лавочку, точно перед этим исполнил тяжеленную работу, но взор острый, сосредоточенный был направлен в нашу сторону.
Юрка приехал за день до свадьбы на красном «Москвиче», осмотрел нашу с дедом работу и остался доволен. Мы с Сафроновым сделали все, что могли. Даже по собственной инициативе над столом полиэтиленовую пленку — нашлась у запасливого деда — натянули с таким расчетом, чтоб и дождь праздничного настроения гостям не испортил.