— Я больше домашний калач люблю, магазинный мне что-то не кажется…
— Калач мягкий, рот большой — наворачивай левшой! — Стахей Силыч был чревоугодником и к столу всегда веселым садился.
Ужинали молча, с деревенской степенностью и уважением к еде. Первой поднялась Степанида Ларионовна, привычно мотнула рукой, крестясь на угол, где укрепилась крохотная медная иконка:
— Господи, насытил мя земных благ и не лиши небесного царствия!..
Стахей Силыч вытер пальцы о белые голенища новых чесанок, подкрутил усы и тоже обмахнулся крестом, щуря на хлопцев глаза:
— Без толку молимся, без меры согрешаем… Айдате в горницу. Хоша и знаю, за каким вы делом припожаловали, говорил мне об нем Сергей Павлыч, однако ж разговор предстоит сурьезный…
Степанида Ларионовна осталась убирать со стола, а они проследовали в горницу. Сейчас она казалась теснее той, в которой игралась свадьба. Тогда по команде Костиной матери были вынесены на время и вот эта широченная деревянная кровать с пирамидой тугих, распираемых пером подушек в цветастых новых наволочках (Степанида Ларионовна только что пошила их из ситца, за которым стояла ночь в очереди), и этот медью окованный сундук, такой здоровый, что в нем, наверно, можно было океан переплыть. Выдворен был и надменно пузатый комод со множеством завитушек, как на голове барышни-модницы. Он занял весь правый простенок. Над ним большая ясеневая рамка. Под ее стеклом великое множество фотокарточек — от старинных, на тисненом картоне, до нынешних выжелтевших пятиминуток. Здесь мирно уживались все три жены Стахея Силыча, и Костины двоюродные братья, с которыми он встречался редко, недолюбливали они отца, и Петянка Степаниды Ларионовны — скуластый, с махонькими калмыцкими глазками, этот каникулы проводил пока в Излучном, но с отцом тоже держался суховато, словно квартирант. И Стахей Силыч ярился: «Грамотны, учены больно стали! Вот и чураются родителя, у коего два класса с коридором!..»
Стахей Силыч гремел хитрым замком на сундуке.
— Ну, благослови бог встать, а ляжем и сами!
Ахнуть можно было, взглянув на внутреннюю сторону крышки, такая она была заслуженная перед временем. Всю ее оклеили конфетными обертками таких расцветок и размеров, каких Айдар с Костей отродясь и во сне не видывали. Вероятно, налепляли их еще и бабушка и прабабушка Степаниды Ларионовны. Сундук был крепко набит одежинами, и из него старомодно дохнуло нафталином и лежалым сукном. Стахей Силыч долго ковырялся в нем и наконец извлек на свет божий свою драгоценность. С державной торжественностью уселся за шаткий столик напротив ребят и на левой распятой пятерне любовно взвесил тяжеленный фолиант с золотым потемневшим обрезом, а правой обласкал, огладил рельефную, прозеленевшей бронзы инкрустацию по углам и корешку переплета. Впалыми очами умерших эпох смотрели на завороженных хлопцев вдавленные в сафьяновую обложку буквы старых, непривычных начертаний. У Айдара даже острые скулы побледнели, заметнее стали темные редкие волоски над верхней губой и на подбородке.
Стахей Силыч, послюнявив палец, стал переворачивать лоснящиеся, желтоватые и ломкие от старости страницы, останавливался там, где целые абзацы были отчеркнуты синим, плохо очиненным карандашом. Хмыкал, приоткрывая под усами влажный рот:
— Они, цезари, веселые люди были. Нашей, казацкой породы! Выпить там, песняка взгаркнуть… А особливо баб любили, окаянные!
Водя обросшим ногтем по строчкам, он без спотычки, чуть ли не наизусть, читал наиболее непристойные моменты из жизни цезарей. Увлеченный чтением, он не видел, как мальчишески беспомощно пунцовели ребята.
Зато Степанида Ларионовна увидела и услышала, плавно, тишком обошла всех окольно, с железного штыря под главной иконой сняла ременную лестовку и, размахнувшись, со всей силой жиганула старика по горбу. Соколом взвился Стахей Силыч! А она его еще раз, еще в хлест-перехлест! Прытко изловчился он и перенял в воздухе лестовку, выкликнул высочайше:
— Что это тебе в башку-то плеснуло, карга защипанная?!
И пошло тут, понеслось вскачь да под гору, м-м!..
Но с парнями Стахей Силыч все же сторговался: отдаст книгу насовсем, ежели привезут ему хороший воз сухостоя. Вначале, правда, заломил два воза, мол, печь у меня, как паровоз, много жрет, а потом уступил.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Макс стоял перед крашеной оградкой, отделявшей его от чиновника за столом, мысленно вписывал лицо чиновника в еще не придуманную картину. Характерная внешность: маленькие, как проколы булавкой, зрачки, табачного цвета радужка вокруг них, вдавленный кривоватый нос (такие бывают у профессиональных боксеров), большая нижняя губа, засасывающая после каждой фразы тонкую верхнюю. На такой рыхлой, с сизоватым выворотом губе хорошо держался бы окурок сигареты, который придавал бы значительность всему выражению лица. Но чиновник, похоже, был ортодоксальным сторонником антиникотиновой кампании, на столе его не имелось даже пепельницы. Воспоминание о табаке вызвало в Максе непреодолимое желание хоть раз затянуться сигаретным дымом. Он проглотил слюну.
— Вот вам форменная бумага, потрудитесь ознакомиться с ней и принести нам все сведения…
Тремя пальцами сунул в руки Макса листок и уткнулся в какую-то папку, подчеркивая, что для него Макс больше не существует. Макс метнул взглядом по листку и едва не выругался вслух, хотя и раньше был наслышан о малых кругах предсвадебного ада. Прежде чем его брак с Хельгой Шмидт будет зарегистрирован, нужно было в бегах по инстанциям натереть ноги, как молодой заяц по снегу. Следовало побывать у врачей, чтобы они подтвердили арийское происхождение жениха и невесты, удостоверили их пригодность к браку и что у них отсутствуют наследственные болезни, способные повредить будущему потомству. Требовалось полицейское свидетельство о поведении сторон. Нужна была справка о том, что они не были судимы. Их политическую благонадежность должен удостоверить блоковый уполномоченный партии…
— Наши родители за полчаса умудрялись узаконить брак в ближайшей церкви, — пробурчал Макс, пряча бумагу во внутренний карман пальто и направляясь к выходу.
Чиновник вздернул голову, но ничего не сказал, только проводил посетителя тяжелым взглядом.
Утро было типично осенним, типично берлинским: под ногами хлюпало после ночного хилого дождика, над землей стлался туман. Это был белый и немного странный туман, он очень низко пластался по улицам, и над ним видны были только головы пешеходов, их влажные от водянистой пыли шляпы и шляпки. Воображение Макса тотчас сработало мрачно и жутковато: отрубленные головы плывут по вспененной белой реке. Казалось, где-то в начале улицы неутомимо делает свое дело гильотина, и головы проплывают, покачиваясь, мимо Макса, моргают, шевелят губами, зажимают в зубах трубки и сигареты, смеются. Какое-то жуткое видение на волнах тумана!..
Переходя Эльзесештрассе, Макс взглядом наткнулся на многоэтажный кирпичный дом, который мощным углом врезался в перекресток, как нос океанского лайнера, разваливая туман и пешеходов на два потока. Когда-то, не очень давно, жил в этом доме еврей Альтхоф, держал в нем большой универмаг, почитаемым человеком значился в Берлине… Где нынче Альтхоф? Не его ли голова проплывает мимо Макса, семитским носом втягивая сырой воздух?.. А в его доме — центральный комитет «гитлерюгенда».
Неподалеку от их дома в Кляйнвальде жила многодетная семья сапожника Герца, с его сыном Абрамом Макс дружил. Приехал Макс прошлым летом домой, чтобы с натуры писать реку для своего будущего «Победителя…», а Герцев в деревне уже не было. На его вопрос Ганс только рукой мотнул. Может, и голова старого Герца проплывает мимо? Страшно, право, очень страшно!
Вскоре он добрался до книжной лавки Шмидтов. Согбенному старцу в шляпе с отвислыми большими полями Хельга заворачивала новое издание книги Гитлера «Майн кампф». Макс озабоченно поежился: в квартире у него тоже пока нет этого программного произведения фюрера.