— Пьяного никто не одолеет, — повторял дружкам Мануэл.
И то была правда. Две кружки вина да немного лунного света — и вот ты уже говоришь с малиновкой, сидящей в клетке, с унылым уличным фонарем, с беспризорной дворнягой, никому не докладываясь и никого не опасаясь: ведь хмельной голове все нипочем.
Но теперь Мануэлу все было трын-трава и без алкоголя. Жена его ни в чем не нуждалась, кроме здоровья, а его даже заботы врачей не могли вернуть: так ослабела она от родов и от голодной, томительной жизни. Сидя около нее, конюх радовался, видя, как она отказывается от еды, роскошной, точно на свадьбе.
Он тараторил, болтал все, что ни придет в голову, лишь бы подбодрить жену и растрогать ее соседок:
— Мальчонка и впрямь цветочек. Глаза лукавые, совсем как у деда Аугусто. А рот — точь-в-точь как у моей сударушки, — и, хмыкнув, тыкал пальцем в сторону жены, а сам нервно теребил в руках клетчатый берет.
Мария волновалась:
— Кто о тебе, горемычный мой, позаботится?
Конюх неуклюже утешал ее, богатые дамы не оставляли его своей милостью.
— Да брось ты изводиться, дуреха! Дона Маргарида до О мне еду со служанкой присылает.
Хоть и не каждый день это было, но провизии хватало с лихвой. Он только благоразумно умолчал, что служанка точила лясы и жеманничала с ним: сеу Манел то, сеу Манел се, так что он за версту чуял, чего ей надобно. Девчонка была как раз в его вкусе, нежненькая да пухленькая, а глазами так и стреляла.
А все потому, что ходил он сытый и собой довольный.
Деньги, сэкономленные от еды, он оставлял у парикмахера — ему давно хотелось завить усы, но прежде он и помыслить об этом не смел. А теперь, когда у него завелись деньжата и именитые горожане здоровались с ним за руку, приходилось за собой следить, тем более что ему присылали носки и рубашки с наказом «быть опрятным». Он становился человеком. Старухи Пералта, пристыженные людскими толками, позволили ему возиться с сыном и таскать его на руках, слюнявя поцелуями. И вот, когда вдова дона Маркитас решила поговорить с ним о крестинах, она впустила его на веранду без обычных нравоучений. Конюх, в свою очередь, не забыл вытереть ноги о коврик — шляпу он снял еще на лестнице, — а обеих женщин величал не иначе как «ваша милость». Он ведь не осел и никогда им не был. Только разве человек, у которого жизнь такая, собачья, может знать все эти премудрости? Яснее ясного, что не может.
Разговор вышел презабавный.
— Сеньор Мануэл, ребенка надо окрестить, да поскорее…
— Опять крестить?!
— Так уж заведено. Это закон республики. Мальчика надо зарегистрировать и дать ему имя, как полагается. Вы согласны?
Мануэл Кукурузный Початок не был согласен, отнюдь нет. Зря, выходит, ликовал он вместе со всеми пятого октября[5], когда случилась революция и его уверяли, что это праздник бедных и что теперь ему не придется плясать под дудку падре в окружении святош и монархистского отродья?! Он весь сжался, услышав предложение вдовы, и уклончиво протянул:
— Надо сперва поглядеть, вот так, это самое…
И такую околесицу пошел плести, что и сам диву дался, лишь бы только дона Маркитас забыла о своем намерении. Он потирал руки и улыбался, качал головой и тараторил без умолку:
— Вот так, это самое, человек — это человек, а скотина — это скотина. Ваша милость сами это знаете. Не может быть, чтоб не знали…
Разгадав его уловки, вдова выждала, когда он замолкнет, и снова принялась за свое:
— У меня от покойного мужа костюм остался, почти новый, так я хочу, чтобы ты надел его в тот день. И галстук, конечно.
Мануэл Кукурузный Початок твердостью не отличался, а эта фитюлька, дона Маркитас, совсем его доконала. «А что, если она меня задумала взять в мужья? Хозяйке-то совсем худо». Он почувствовал себя несколько уязвленным — за костюм продаться? Но что греха таить, от республики-то он получил кукиш с маслом, да и негоже обижать того, кто подсобил тебе в трудную минуту.
Но тут он вспомнил Борова и содрогнулся, точно его кобыла лягнула. А вдруг этот негодяй, Афонсов[6] прихвостень, вытурит его в шею? Черт бы побрал эту политику!
Конюх совсем запутался, в горле пересохло, и он пролепетал, что ладно, мол, надо это дело обмозговать на досуге. Маркитас не сдавалась, суля костюм и галстук, и даже припугнула, что пожалуется падре Жеронимо.
«Поди узнай, когда тебе добра желают», — размышлял он, спускаясь с лестницы. И он был прав.
Землетрясение за один день разрушило Лиссабон[7]. А дома были каменные. Наш герой продержался дольше. Но и он оказался поверженным. На следующее утро, когда Мануэл чистил Звездочку, посвистывая своим дроздиным свистом, в конюшню собственной персоной явился доктор Карвальо до О, сладчайший человек с приятнейшими манерами:
— Добрый-предобрый день, дружок!
Мануэл даже глаза рукой прикрыл, сам себе не веря.
— Тебе принесли покушать? Ну и чудненько…
— Премного благодарен, сеньор доктор, доброго здоровья вашим детишкам, вашей милости и вашей супруге, — святая женщина! — и ваша милость ее вполне достойна…
Он пытался растянуть слова, как кондитеры растягивают тесто, но доктор тотчас заговорил о сеньорах Пералта и об их злостных намереньях, которые он раскрыл.
— Клянусь честью, они у тебя сына решили украсть. Две женщины, да еще без мужчины, ты понимаешь, Манел? — И доктор принялся рассказывать ему о случаях, разбиравшихся в суде. Чудеса, да и только!
А под конец намекнул, чтобы он поскорее забрал сына, и, видя его колебания, стал грозить, грозить и браниться: он-де ведет себя как набитый дурак и еще пожалеет об этом.
Доктор Карвальо до О подлил масла в огонь и, довольный, удалился.
Слезы жгли Мануэлу глаза. Он метался из угла в угол, ошарашенный, спотыкаясь на каждом шагу. «Ну и дела, разрази их гром!» И в бессильной злобе кинулся на солому; хотелось раскидать ее, сжечь. Он отхлебнул из бутылки — в водке растворилась желчь его проклятий. Обругав всех и вся на чем свет стоит, Мануэл Кукурузный Початок задремал. Но и сон не принес ему покоя.
Снились ему Боров и капрал — этот прохвост был почему-то с огромным жезлом, в алентежском плаще, как в королевской мантии, и грозно на него косился. Они тоже завели речь о крестинах и пригрозили сослать в Африку, а затем, верхом на Звездочке, которая яростно брыкалась, въехал падре Жеронимо; он стал стращать беднягу преисподней, а на Борова и капрала замахнулся восковой свечой вдвое больше его самого.
— Ты разве не республиканец? — удивился капрал.
— Ясное дело, республиканец, а что?
— И не стыдно тебе пятки лизать падре? — упрекнул Боров: как-никак он был его хозяином.
Но вдруг, откуда ни возьмись, появилась полногрудая Маркитас, она размахивала купчими на дома и земли, а Милинья прельщала его костюмом и галстуком, в то время как доктор Карвальо до О верещал так пронзительно, что волосы дыбом становились.
Мануэл забился в солому, точно загнанная мышь, изо всех сил старался стать невидимым, чтобы улизнуть, но не смог. Жоан Пирика набросил на него свой плащ, и все бросились в погоню: огненный цвет раздражал их. Наконец капралу удалось сцапать Мануэла, и тотчас падре Жеронимо ухватил его, будто кролика, за ноги и потащил в другую сторону.
— Оставь его, сын мой, оставь!
— Оставь его, падре!
Один олицетворял земную власть, другой — небесную. «А интересно это получится, если вдруг один из них станет всеми делами заправлять, и землей и небом», — в смятении подумал конюх, и мурашки пробежали у него по телу. Он проснулся от собственного крика, весь в холодном поту. Лошади в стойлах бесновались от жажды.
«Спросить бы кого…»
Он отвязал лошадей и исчез в ночи, унося с собой нерассеявшиеся кошмары этого сна. Такова его жизнь, что там толковать. Дьявол вселился в его тело и ни на миг не оставлял в покое. Он шел, не разбирая дороги, шатался от водки и от горя, цепляясь за стены: то там споткнется, то здесь зацепится. И такой бледный и потерянный возник он на пороге Терезиной таверны, что хозяйка испугалась.