Лидия, желавшая на неуместный риторический вопрос ответить резкостью, от такой картины только негромко всхлипнула и прикрыла лицо ладонями, пытаясь сдержать рвущийся прямо из груди истерический смех. Да, в таком виде Оли особенно легко искушать какую-нибудь нежить, а не любого мужчину, который наверняка будет шарахаться от неё, как от привидения. И ещё одна мысль пришла в голову: любую красоту или иное жизнеутверждающее понятие можно так испачкать в дерьме, что за внешней грязью и соответствующим запахом сложно будет что-либо рассмотреть.
— Конечно нет! — глухо ответила, отчаянным усилием поборов рвущегося наружу дракона. — Какой тут порядок? — с лёгким и неожиданным для подруги наездом произнесла, но тут же одёрнула себя, ибо Оливия ни в чём не была виновата, и натерпелась не меньше, чем она или кто-либо вообще в их отряде. Кроме разве тех же отмороженных наёмников, для которых кажется — создаётся во всяком случае такое впечатление — что прогулка по охваченному мятежом дворцу ничуть не сложнее, чем необременительная работа поршня указательным пальцем в носовых каналах — ну, чуть испачкался ноготь, но это легко исправить, проведя им по обивке мягкого дивана или нежно-розовой тюли, выполняющей декоративную роль.
Лидия поразилась грубости своих мыслей. Даже наставница Брада, несмотря на все свои «яйца» и «ягодицы», пожалуй бы, напряглась и расстроилась. Как-то, будучи девчонкой, она, копируя учителя по силовым дисциплинам — именно тогда она прониклась таким явлением, как «сильная и самостоятельная женщина» — стала использовать помимо всего прочего и плоско-солдафонский юмор. Но Брада вовремя заметила этот перекос и в свойственной ей манере резко и беспощадно его пресекла: когда за любое кривое слово тебя преследует штраф в виде дополнительного круга бегом или иного физического упражнения, то поневоле проще спрятать язык за зубами, нежели в конце концов волочить его чуть ли не по полу. Поэтому в этом направлении она тщательно фильтровала речь. Не без крепкого словца в жизни, естественно, особенно на той стезе, что на себе избрала, тем не менее, к грубостям, как стилю поведения и общения, она относилась плохо. Но раз её завернуло в эту сторону, то стоит задуматься и что-то изменить, дабы не усугублять картину позора. Даже на краю пропасти она не имеет права уподобляться людям, по своей природе и отсутствию воспитания ведущих себя, как вырвавшиеся на унавоженное поле свиньи.
— Ладно, извини, Оли, — она убрала руки от лица. — О чём это я?
— Ты у меня спрашиваешь? Ты, конечно, прости, тебе тяжело, и всё такое, но если что-то тебя беспокоит… — она, запнувшись, многозначительно повела вокруг рукой, — не в плане нашего общего положения, а вот здесь, — коснулась груди в районе сердца, — если тяжело на душе, то лучше поведай мне, не держи в себе, — она смотрела взволновано и серьёзно. И это недавняя вертихвостка, у которой вообще такое понятие, как «серьёзность» отсутствовало напрочь. Это могло быть состояние задумчивости, отрешённости, внимательности в конце концов, но никак не заявленное выше. — Поверь, от этого мы все только выиграем. А не только ты.
— Спасибо за заботу. Но, Оли, мне есть кому исповедоваться, — с мягкой иронией произнесла Лидия. Она уже взяла себя в руки, и её мысленные метания и переживания перестали главенствовать, уступая место рассудку. Глядя, словно впервые на подругу, она ласково потрепала её по щеке.
Оливия глубоко вздохнула и сделал вид, что успокоилась, но всё равно обиженно буркнула, отворачиваясь и снова устраиваясь полулёжа:
— Могла бы и поделиться, что тебя так взволновало и рассмешило. Надеюсь, не наш гипотетический выход из дворца.
Они уже обсудили свой дальнейший маршрут, и сейчас, спешно уйдя из места своей последней остановки и изрядно проплутав по узким заброшенным лазам и коридорам дворца, старательно избегая благодаря разведке восточников нечастую гребёнку патрулей и караулов захватчиков, сейчас отдыхали в безлюдном помещении королевского архива и по совместительству библиотеки — не той, общедоступной, содержащей необходимый цивилизованной стране перечень книг и фолиантов, а нечто более ценное и хрупкое, что было спрятано от алчных взглядов и жадных рук.
Старик архивариус, шаркая, вышел из своей каморки, невозмутимо оценил пришествие гостей, не спеша, но с достоинством поклонился принцессам, стоя таким образом, чтобы скрыть темнеющий на пергаментной коже под левым глазом синяк. Всё ясно — он уже проходил проверку на лояльность новой власти и наличие несметных сокровищ, и, видимо, не совсем удовлетворил интерес солдат, но и не вызвал особую у них опаску, что и не мудрено. А судя о отсутствию хотя бы минимального поста, книжная пыль и безмолвные стеллажи с разновеликими томиками и свитками отпугнули вояк — много ли надо героизма, чтобы прирезать книгу? Или намотать кишки буквам и давно ушедшим в историю авторам?
Руфия подбежала к старику, бережно придержала его за руку и тревожно поинтересовалась:
— Дядюшка Свай, они ничего вам не повредили?
Пожилой архивариус видно, что был растроган, но старался не подать виду, как какой-нибудь вышколенный дворецкий, хладнокровно сообщил о том, что, по его мнению, понесло урон.
— Был случайно обрушен второй слева стеллаж эпохи Элиуса Второго Походника и… потоптаны сапогами несколько бесценных трудов…
— Да я не о том, — с улыбкой перебила его белокурая принцесса, — вас не сильно побили?
— Что вы, Ваше Высочество, — он воинственно встопорщил куцую бородёнку, — только б посмели, — и продемонстрировал всем желающим, кто при этом присутствовал, неожиданно крепкий, в сине-фиолетовых прожилках и острых углах костяшек кулак.
Кто-то среди зрителей довольно громко фыркнул, и что этим выражалось: насмешка или восхищение, Лидия предпочла не выяснять, сама же с одобрением посмотрела на пожилого мужчину и направилась к мягкому дивану, которых тут было достаточно для всех желающих. Неимоверно захотелось вздремнуть, усталость и отупевшее сознание давили на плечи, пригибая голову, клоня её к мягкой поверхности, словно упрашивая закрыть глаза, уронить неимоверно тяжёлые веки… И тут к ней подсела Оливия и принялась уговаривая поспать — конкретно ей и всем вместе, мотивируя тем, что несколько часов погоды не сыграют. Но Лидия чувствовала, что столько времени у них нет, и какой-нибудь поисковый отряд легко может набрести на их тёплую компанию и… ну а дальше кому как не повезёт: либо сразу на плаху, либо вначале испытать унижения и мучения — и всё равно в конце концов бесславная кончина. Но чуток отдохнуть измотанным людям требовалось перед рывком к заднему двору, с которого, как они решили, реальней уйти. Наёмники тоже выглядели уставше. Вот так они с Оливией и сидели практически молча и почти в полной темноте — архивариус конечно расставил по помещению пяток свечей по максимально противопожарным местам, но всё равно это была капля в море, но сон, словно в насмешку, не спешил к ним.
— Ладно, не обижайся, — промолвила наконец примирительно Лидия, а Оливия, которая обиженной совсем не выглядела, только кивнула головой. Принцесса не могла вспомнить, посещает ли вообще такое чувство её подругу. Да, она могла выглядеть уставшей после бурного ночного марафона, едва живой от чрезмерно выпитого количества вина, взвинченной и капризной, если какая-то мелочь мешала её планам (да-да, и такое бывало), но обида будь на кого — вседозволяющего отца, подруг, прислугу отсутствовала в её репертуаре напрочь; она просто легко отворачивалась и легко вычёркивала из сферы внимания объект, так сказать, не оправдавший доверия. Но опять же, касательно Лидии это не могло быть в принципе… ну, потому что она всегда оправдывала ожидания подруги — блондинки. — Ты мне так и не ответила, что тебя связывает с эльфом? — Лидия всё-таки решила перейти на нейтральную тему, нежели продолжать самокопание и переживания — это всё-таки чревато погружением в пучины депрессии.
— Меня с эльфом?.. — прозвучал удивлённый и немного сонный голос, а принцесса только сейчас с сожалением осознала, что подруга, так и не дождавшись ответа, тихонько задремала, и попыталась тут же отыграть назад.