Ройчи стоял, смотрел, и в душе его собирался и смешивался коктейль из тихого ужаса, толики умиления и львиной доли сарказма. Было что-то в этом пусть и не очень приличное, но чрезвычайно забавное — наблюдать за в высшей степени приятной, но до невозможности бестолковой группой (судиматцев он к ним не относил — те действовали чётко, ясно понимали, что требуется делать в каждый конкретный момент, а господин, похожий на эмира, кстати, тоже занял позицию любопытствующего, слегка зачарованного наблюдателя) людей наверняка очень знатных (не считая Матильды, что совсем недавно пыталась втиснуть свои мягкие формы в его курточку, так сказать, отдать на хранение в приступе испуга, совмещённого с истерикой; не сказать, что Ройчи был польщён столь высоким доверием, но да — было приятно), выдернутых из привычного мирка, который они благодаря преимуществам рождения придумали себе сами, и теперь во времена разбивания голов и наматывания кишок проверялась крепость яиц (у мужчин) и жизнестойкость обаяния (у женщин).
Но все эти чрезвычайно приятные умствования и наблюдения, пожалуй, стоило отложить на неопределённо долгий срок в силу того, что нехорошие дяди вот-вот собирались тяжёлыми сапогами и перекошенными рожами нарушить идиллию этих покоев. Следовало предпринять некие действия для того, чтобы попытаться сохранить количественный состав (о качестве можно и не говорить — лучше не придумаешь) группы, дабы за компанию выдернуть из этого бардака Листочка. А там по возможности мило, то есть незаметно, расстаться с этими очень привлекательными людьми, заметными той смертельной красотой, благодаря которой почти у каждого на спине чуть ли не овеществлялась мишень для стрел, ножей, мечей и топоров, то есть предметов, не совместимых с жизнью.
Пора было форсировать события, пока тяжёлый боевой конь обстоятельств сам не растоптал их. Не то, чтобы Ройчи не попадал под копыта конницы, и переживал за собственную шкуру, скажем так, до потери достоинства и порчи штанов, но чувство самосохранения у него имелось в наличии. Но оно сейчас дремало под соломенной прослойкой любопытства и периной уверенности в своих силах, изредка в полглаза поглядывая на происходящее. Однако не добраться до конечного пункта, не заняться тем, что он с друзьями возвёл в ранг мечты — отдыхом на берегу моря без всяких иных разумных, воняющих не очень чистоплотными желаниями и чувствами, было бы обидно.
Ройчи вздохнул, решаясь на некие неразумные с точки зрения обывателя действия, сделал несколько шагов по направлению к старшей принцессе, поймал удивлённый взгляд Руфии, коснулся напряжённого от свалившихся негораздов (если можно так обозвать убийство короля и сопряжённые с ним попутные события) плеча маркиза, таки изрядно подрастерявшего аристократическую спесь и благородный апломб, и склонился к нежному, укрытому будто гардиной великолепными волосами ушку наследницы трона Агробара и зашептал.
Всё-таки подобная передача информации имеет свои преимущества. Во-первых, человеку, которому тонким ручейком вливаются только ему предназначенные слова, проникается этим, особым образом мобилизуется, отвлекается от второстепенных занятий, как то: ругня с близкими и нелёгкое болтание в проруби тяжёлых дум. Во-вторых, окружающие, видя такое пренебрежение, поневоле понимают, что их открывание ртов с соответствующей мимикой — не более, чем навязчивый фон, этакая неблагодарная работа рыбок в аквариуме, и перестают, соответственно, щёлкать зубами, напрягая свои ушные раковины, в надежде тоже приобщиться к великой тайне. Кстати, Ройчи распространённое мнение о полной дурости сказанного на ухо при наличии вокруг важных, отмеченных печатью самоуважения персон, полностью одобрял, и при подобном демонстрационном пренебрежении конкретно им, легко мог шумно высморкаться (очень действовало в благородном собрании), громко поинтересоваться, где тут ближайшее отхожее место, параллельно жалуясь на переедание или сомнительное качество продуктов; в обществе же попроще вообще не было никаких проблем с возвращением к себе уважения — всего лишь разбиваешь о нужную голову кувшин, а дальше по желанию: либо добавляешь ногами, либо льёшь воду на ушибленное место и с сочувствием интересуешься: как же так случилось, что пострадавший так неудачно уронил голову на стол (в стену, в опорный столб, в пол — нужное подставить).
— Ваше Высочество, вы такая молодец. Не знаю, говорят ли вам подобные речи придворные и иные подхалимы, к коим несомненно принадлежу и я, но, возможно, именно мне моя беспримерная наглость поможет донести до вас ту простую истину, что вы не только эталон женской красоты, но и великолепный лидер женского движения. — От неё сквозь пот и кровь, буквально пропитавшие одежду шёл какой-то свой запах, приятный и неубиваемый. Лидия инстинктивно попытался обернуться и посмотреть, кто это тут такой умный, но, упёршись в нос наёмника, как-то опасливо убрала лицо, вызвав очередную улыбку и приступ вдохновения. Сказать честно, то такой синтез лести и вранья Ройчи использовал не часто, но ведь можно согласиться, что этот случай особый? Тем более совесть, натрудившая ноги накануне, отказалась сопровождать Ройчи во дворец, а осталась на постоялом дворе поиграть в прятки со стариком Гарчем, возможно что и поприглядывать за Худуком — но тут нужно быть осторожным: вредный гоблин мог прибить её одним ударом. — Будь я женщиной, то всенепременно подался под ваши знамёна, вступил в ваши легионы столь же легко и непринуждённо, как солдатский сапог в коровью лепёшку. К сожалению, именно яйца мешают мне ходить правильно. Но, клянусь драконом, если вас это устроит, вы только намекните о желании видеть рядом такого преданного человека — поверьте, я уж сумею увидеть намёк и в шевелении мизинца и во взлёте бровей, и в подобии улыбки, и даже в недовольстве. Если нужно, я переоденусь в соответствующее платье, только чтобы устроиться в ваш личный полк, состоящий из таких бойцов, вид которых самого дракона заставил бы съесть хвост, предварительно поджарив его на собственном пламени…
Ещё много чего интересного желал Ройчи поведать этой чудесной девушке, а она, пожалуй, что и слушала. Какие при этом мысли бродили в её прелестной, а по слухам ещё и умной голове, оценивая качество своего текста, наёмник затруднился бы ответить. К сожалению, время поджимало, и ему требовалось оторваться от небольшого, с блеснувшим изумрудом в мочке, ушка.
— Всё, что я говорю вам сейчас, прекрасная Лидия, всего лишь прелюдия, — он добавил в голос серьёзности и даже суровости. — На самом деле мне известна одна тайна, от которой зависит судьба вашего королевства. Не скрою, я заинтересован поведать вам её, ибо в противном случае мои… гм, планы могут претерпеть изменения, которые я бы желал избежать…
Принцесса, судя по тому, что ему вспомнилось из рассказанного о ней, особым терпением по отношению к назойливым лицам мужского пола не отличалась, но списывать безнаказанность выходки наёмника исключительно на его везучесть не стоило, ведь речь подкреплялась вкрадчивой интонацией и той категорией глупой лести, за которую и бить между ног вроде незачем. Хотя — возможно это и было заметно окружающим — со стороны девушки после особенно хамоватых фраз, было несколько попыток избавиться от приставучей пиявки, которые Ройчи пресёк на стадии лёгких замахов ненавязчивыми контмерами — так бывало нежно транспортировал товарищ своего собутыльника, которому не повезло остаться в разуме, но взаимными уверениями об уважении друг к другу накануне они успели обменяться.
— Извините, дамы и господа! У нас с Её Высочеством назрела необходимость для очень краткого разговора. Не подумайте ничего плохого, — Ройчи испытал истинное наслаждение, наблюдая за преображёнными гневом лицами воинственных дев — одна лишь сама Лидия несколько заторможено следила за ним, но видела ли его, погружённая в проблемы скорого самоубийства — вопрос. Это был не очень хороший признак, и будь девица менее родовитой, решение было бы элементарным и молниеносным. Чем там вправляли мозги бестолковой молодёжи в том же Агробаре? Вот именно, всыпать по мягкому месту щедрую порцию кожаных полос, чтоб забыла до времени о вольтижировке, а часть крови отошла из закипающей головы к повреждённым тканям. — Я вам очень скоро верну…