— Я постараюсь, Ваше Высочество, — но в воздухе так и повис невысказанный вопрос.
— Лидия, а как же вы?! — взволновано воскликнул маркиз.
В дверь грохнули первые пробные удары.
— Мне нужно встретиться с лордом РоАйци, — ответила она, не глядя ни на кого, кроме эмира. — А вас, маркиз РоПеруши, освобождаю от роли няньки над собственной персоной. Вы вольны поступать так, как подскажет вам ваша совесть.
Это было несправедливо по отношению к Фиори, ибо при всей его настойчивости, думал он в первую очередь не о себе, а о принцессе крови, её безопасности, что напрямую было связано с будущим благополучием и возможным скорым прекращением кровопролития в королевстве.
В следующий удар сердца в прихожей, которая и так не отличалась размерами, а с учётом набившихся людей вообще стало тесновато, поднялся такой галдёж, который трудно было не услышать с другой стороны дверей.
Покрасневший от отповеди маркиз пытался как-то оправдаться, но вряд ли его кто слышал, ибо наступил тот момент, когда каждый желал высказаться, при этом ему достаточно было быть услышанным самим собой.
Деметра неодобрительно покачала головой, таким образом комментируя высказывание принцессы, но осуждение знатных особ — такое же бесперспективное занятие, как и поджигание свечи на ветру, поэтому она просто настойчиво принялась взывать к рассудку своей главнокомандующей и поймала себя на мысли, что перечисляет нелицеприятные эпитеты лорда Восточного предела, как аргумент того, что связываться с ним, по крайней мере сейчас, не стоит, действуя по известному принципу: не тронь — и не будешь вонять.
Руфия, хмурясь и нервно кусая губы негромко — или неслышно? — отказывалась покинут сестру, и коль той втемяшилось пойти в поисках справедливости, она составит ей компанию, как бы коротка и безнадёжна не была дорога. «Вместе до конца!» — изрекла умница и просто симпатяшка младшая принцесса излишне пафосно — довели-таки ребёнка эти беспардонные взрослые, по чести сказать, недалеко и ушедшие от неё по годам.
Оливия воинственно вздымала своё холодное оружие (имеется ввиду саблю, ведь иначе было бы указано, что оружие горячее), в общем, рвалась в бой, явно не осознавая, что на баррикадах её ждут не поцелуи и штабеля павших к ногам сражённых обаянием поклонников, а вполне простые и в большинстве своём неказистые железки, что при соприкосновении с телом легко превращают живого человека в мёртвого, и где её очень красивое личико запросто может попортить кулак в латной перчатке грубого солдафона — кто там в пылу боя будет присматриваться к выразительности глаз, точёности носика, взлёту бровей, алости губ и розовости языка — всё стирается одним махом в красную маску, в которой черты лица можно разобрать только вблизи и хорошенько присмотревшись.
Эльф же, вроде как молчаливый, показывал чудеса ловкости, желая быть поближе к объекту внимания, но при этом мечтая сохранить в целостности свою бессмертную шкурку — активная позиция скандирующей амазонки, её вдохновенные взмахи саблей никак не сочетались с жизнью окружающих.
Но больше всего шума (по глубине и качеству воспроизводимого) издавала нервно пританцовывающая молоденькая служанка. Она металась от одного действующего лица к другому, а из её рта вырывалось единое: «О-о-о-ох! Что будет? О-о-о-ох!..»
Деметра как обычно в таких случаях, одёрнула себя и свой язычок, привычно подумав: «Она же не виновата, что родилась такой… такой не женщиной, а угрём на сковороде — хоть уши от неё затыкай! Неужели и она была такой сумасшедшей дурой, пока не связала свою судьбу с наследной принцессой?! Тогда ещё больше стоило благодарить Лидию, руки — ноги ей целовать — ведь от таких ужасных превращений уберегла. Ох, не зря, не зря мужчины свысока поглядывают на женщин — дают, видать, те повод считать их подушками, набитыми куриным пухом и полковым набором духовых и ударных инструментов в одном лице — такой сигнал для побудки могут поднять, не каждому горну или литаврам удастся столь глубоко проникнуть в ранимую со сна душу солдата».
Опять же, восточники не сплоховали, не предались пустому и бесполезному словоблудию, а заняли позицию напротив содрогающихся дверей, а эмир, сложив руки на груди с каким-то нездоровым интересом продолжал следить за так и, не взирая на всеобщий протест, оставшейся непреклонной Лидией, на лице которой помимо какого-то жертвенного отрешения стало появляться раздражение — чувство, раннее не часто посещавшее принцессу, и поэтому достаточно непривычно смотревшееся в контексте её нынешнего образа.
Нужно сказать, что целостности эта картина не имела, словно сама девушка осознавала вредность и дикость своих желаний, но остановиться уже не могла в силу данных себе каких-то обетов или обыкновенной гордости, которую именно в этом случае нужно именовать упрямством и гордыней. Некий фатализм момента проявился и в эмире, который будучи продуктом восточной культуры, с любопытством, кротостью и стоицизмом относился к происходящему, подразумевая известную форму выбора (или отсутствие оной) пути: как бог даст: захочет — заберёт, захочет — одарит, как бы говоря, что не им, земляным червям спорить со вселенной, которая даже в увеличительное стекло не сможет рассмотреть такую песчинку, как человек.
И ещё одно действующее лицо не изображало человека, к которому в штаны пожаловала делегация муравьёв — воин, который поразил Деметру противостоянием двум бойцам эмира, весьма успешным нужно сказать. Высокий светловолосый, с собранными в косу волосами, вроде как неприметным, но в тоже время притягивающим взгляд лицом. Он недоумённо оглядывался, в конце концов остановив прищуренный взгляд на стоящей недалеко с сурово поджатыми губами принцессе в окружении эмоционально кипящих близких. Кода Лидия, не сменив неприступный вид на милость, отрицательно качнула головой из стороны в сторону, неожиданная усмешка, довольно приятная на его достаточно жёстком обветренном лице скользнула на губы. Он вложил меч в ножны, как-то неуловимо оправил и отряхнул одежду и, навесив на лицо пренебрежительную ухмылку, сделал несколько шагов к эпицентру внимания. Вход в покои, к слову сказать, который неутомимые воины эмира укрепили несколькими предметами тяжёлой мебели, невзирая на неясность положения в связи с неопределившейся ещё со своими действиями принцессой, почему-то меньше привлекал к себе взгляды.
Мужчина приблизился к принцессе, ненавязчиво и уверенно отодвинул в сторону оправившегося после немилости и теперь одевшего на лицо маску терпеливого ожидания маркиза. Видно было, что тот всё же не желает мириться со своей непонятной ролью молчаливого манекена возле принцессы, ему больше нравилось положение советника. Но в этот раз Фиори наступил на те же грабли, что и многие до него, несмотря на то, что он наверняка знал — фактически изнутри — об этой проблеме, можно сказать, инстинктивной (пусть даже и воспитанной обществом) — в критической ситуации будучи мужчиной (!) постарался взять на себя инициативу вкупе с командирскими и управленческими функциями, что, естественно, вызвало со стороны Лидии, позиционирующей себя лидером, но из-за нехватки боевого опыта и печальных событий, делающей ошибки, негативную реакцию. Была бы здесь Брада, пожилая наёмница сразу бы расставила точки над «и», при необходимости лёгким словесным шлепком по заднице вернула ученице утерянное было равновесие, не потревожив при этом пьедестала гордости. Сейчас же ситуация, что в личных отношениях, что в перспективных действиях зашла в логический тупик, который был чреват серьёзными неприятностями.
Деметра видела, как мужчина, подмигнув Руфии и ободряюще похлопав по плечу Фиори РоПеруши (что за фамильярность?! кто это вообще такой?), он приблизился к уху Лидии (ростом они были почти раны, мужчина разве что чуть выше) вплотную и неслышно для окружающих что-то произнёс. Принцесса, вся такая закованная в броню сложных чувств, вздрогнула от подобного сюрприза — зазвучавшего почти в голове незнакомого голоса, попыталась удивленно оглянуться, но щекой упёрлась в нос говорившего, тут же отдёрнула её, будто обожглась. Гневное выражение на лице так и не смогло полноценно расцвести, и она, чуть нахмурившись, продолжала вслушиваться в то, что говорилось, и от этого, пусть и не совсем в благоприятную сторону чуть оттаяло лицо, а фигура перетекла в более расслабленную позу: ножка отставлена в сторону, правая рука на талии, левая теребит ножны сабли — прямо тебе богиня внимает… Кому? Озабоченному советнику… Хотя, судя по играющей на губах стоящего в профиль мужчины улыбке, чувства того скорее ветрены, нежели связаны с бедой.