Чистых линий пучки благодарные
Собираемы тонким лучом,
Соберутся, сойдутся когда-нибудь,
Словно гости с открытым челом.
Только здесь, на земле, а не на небе,
Как в наполненный музыкой дом,
Только их не спугнуть, не изранить бы
Хорошо, если мы доживем.
То, что я говорю, мне прости.
Тихо, тихо его мне прочти.
15 марта 1937, Воронеж
Небо вечери в стену влюбилось
Все изрублено светом рубцов
Провалилось в нее, отразилось,
Превратилось в тринадцать голов.
Bот оно, мое небо ночное,
Пред которым как мальчик стою,
Холодеет спина, очи ноют,
Стенобитную твердь я ловлю.
И под каждым ударом тарана
Осыпаются звезды без глаз,
Той же вечери новые раны,
Неоконченной росписи мгла.
***
Заблудился я в небе, - что делать?
Тот, кому оно близко, ответь!
Легче было вам, Дантовых девять
Атлетических дисков звенеть,
Задыхаться, чернеть, голубеть...
Если я не вчерашний, не зряшний,
Ты, который стоишь предо мной,
Если ты виночерпий и чашник,
Дай мне силу без пены пустой
Выпить здравье кружащейся башни,
Рукопашной лазури шальной.
Голубятни, черноты, скворешни,
Самых синих теней образцы,
Лед весенний, лед высший, лед вешний,
Облака - обаянья борцы
Тише: тучу ведут под уздцы!
19 марта 1937, Воронеж
Длинной жажды должник виноватый,
Мудрый сводник вина и воды
На боках твоих пляшут козлята
И под музыку зреют плоды.
Флейты свищут, клевещут и злятся,
Что беда на твоем ободу
Черно-красном - и некому взяться
За тебя, чтоб поправить беду.
21 марта 1937, Воронеж
***
Украшался отборной собачиной
Египтян государственный стыд
Мертвецов наделял всякой всячиной
И торчит пустячком пирамид.
Ладил с готикой, жил озоруючи
И плевал на паучьи права
Наглый школьник и ангел ворующий
Несравненный Виллон Франсуа.
Март 1937, Воронеж
***
Гончарами велик остров синий
Крит веселый. Запекся их дар
B землю звонкую. Слышишь дельфиний
Плавников их подземный удар.
Это море легко на помине
B осчастливленной обжигом глине,
И сосуда студеная власть
Раскололась на море и глаз.
Ты отдай мне мое, остров синий,
Крит летучий, отдай мне мой труд,
И сосцами текучей богини
Напои обожженный сосуд.
Это было и пелось, синея,
Много задолго до одиссея,
До того, как еду и питье
Называли "моя" и "мое".
Выздоравливай же, излучайся,
Волоокого неба звезда,
И летучая рыба-случайность,
И вода, говорящая "да".
1937, Воронеж
***
О, как же я хочу,
Нечуемый никем,
Лететь вослед лучу,
Где нет меня совсем!
А ты в кругу лучись,
Другого счастья нет,
И у звезды учись
Тому, что значит свет.
Он только тем и луч,
Он только тем и свет,
Что шепотом могуч
И лепетом согрет.
И я тебе хочу
Сказать, что я шепчу,
Что шепотом лучу
Тебя, дитя, вручу.
27 марта 1937, Воронеж
1
Этот воздух пусть будет свидетелем
Дальнобойное сердце его
И в землянках всеядный и деятельный
Океан без окна, вещество.
До чего эти звезды изветливы:
Все им нужно глядеть - для чего?
В осужденье судьи и свидетеля,
В океан без окна вещество.
Помнит дождь, неприветливый сеятель,
Безымянная манна его,
Как лесистые крестики метили
Океан или клин боевой.
Будут люди холодные, хилые
Убивать, голодать, холодать,
И в своей знаменитой могиле
Неизвестный положен солдат.
Научи меня, ласточка хилая,
Разучившаяся летать,
Как мне с этой воздушной могилою
Без руля и крыла совладать,
И за Лермонтова Михаила
Я отдам тебе строгий отчет,
Как сутулого учит могила
И воздушная яма влечет.
2
Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры,
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами
Ядовитого холода ягодами
Растяжимых созвездий шатры
Золотые созвездий миры.
3
Сквозь эфир десятичноозначенный
Свет размолотых в луч скоростей
Начинает число опрозраченный.
Светлой болью и молью нулей.
А за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем
Весть летит светлопыльной дорогою
И от битвы вчерашней светло.
Весть летит светопыльной дорогою
Я не Лейпциг, не Ватерлоо,
Я не битва народов. Я - новое,
От меня будет свету светло.
В глубине черномраморной устрицы
Аустерлица погас огонек
Средиземная ласточка щурится,
Вязнет чумный Египта песок.
4
Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей.
Миллионы убитых задешево
Притоптали траву в пустоте,
Доброй ночи, всего им хорошего
От лица земляных крепостей.
Неподкупное небо окопное,
Небо крупных оконных смертей,
За тобой - от тебя - целокупное
Я губами несусь в темноте.
За воронки, за насыпи, осыпи
По которым он медлил и мглил,
Развороченный - пасмурный, оспенный
И приниженный гений могил.
5
Хорошо умирает пехота,
И поет хорошо хор ночной
Над улыбкой приплюснутой швейка,
И над птичьим копьем Дон-Кихота,
И над рыцарской птичьей плюсной.
И дружит с человеком калека:
Им обоим найдется работа.
И стучит по околицам века
Костылей деревянных семейка
Эй, товарищество - шар земной!
6
Для того ль должен череп развиться
Во весь лоб - от виска до виска,
Чтоб его дорогие глазницы
Не могли не вливаться в войска.
Развивается череп от жизни
Во весь лоб - от виска до виска,
Чистотой своих швов он дразнит себя,
Понимающим куполом яснится,
Мыслью пенится, сам себе снится
Чаша чаше, отчизна - отчизне,