Упал опальный стих, не знающий отца;
Неумолимое - находка для творца
Не может быть другим - никто его не судит.
20 января 1937, Воронеж
***
Я нынче в паутине световой,
Черноволосой, светло-русой.
Народу нужен свет и воздух голубой,
И нужен хлеб и снег Эльбруса.
И не с кем посоветоваться мне,
А сам найду его едва ли,
Таких прозрачных плачущих камней
Нет ни в Крыму, ни на Урале.
Народу нужен стих таинственно-родной,
Чтоб от него он вечно просыпался
И льнянокудрою, каштановой волной
Его звучаньем - умывался.
19 января 1937, Воронеж
***
Как светотени мученик Рембрандт,
Я глубоко ушел в немеющее время,
И резкость моего горящего ребра
Не охраняется ни сторожами теми,
Ни этим воином, что под грозою спят.
Простишь ли ты меня, великолепный брат,
И мастер, и отец черно-зеленой теми,
Но око соколиного пера
И жаркие ларцы у полночи в гареме
Смущают не к добру, смущают без добра
Мехами сумрака взволнованное племя.
4 февраля 1937, Воронеж
***
Пою, когда гортань - сыра, душа - суха,
И в меру влажен взор, и не хитрит сознанье:
Здорово ли вино? Здоровы ли меха?
Здорово ли в крови Колхиды колыханье?
А грудь стесняется - без языка - тиха:
Уже не я пою - поет мое дыханье
И в горных ножнах слух, и голова глуха...
Песнь бескорыстная сама себе хвала:
Утеха для друзей и для врагов - смола.
Песнь одноглазая, растущая из мха
Одноголосый дар охотничьего быта,
Которую поют верхом и на верхах,
Держа дыханье вольно и открыто,
Заботясь лишь о том, чтоб честно и сердито
На свадьбу молодых доставить без греха
8 февраля 1937, Воронеж
***
Вооруженный зреньем узких ос,
Сосущих ось земную, ось земную,
Я чую все, с чем свидеться пришлось,
И вспоминаю наизусть и всуе.
И не рисую я, и не пою,
И не вожу смычком черноголосым,
Я только в жизнь впиваюсь и люблю
Завидовать могучим, хитрым осам.
О, если б и меня когда-нибудь могло
Заставить, сон и смерть минуя,
Стрекало воздуха и летнее тепло
Услышать ось земную, ось земную.
8 февраля 1937, Воронеж
***
Еще он помнит башмаков износ,
Моих подметок стертое величье,
А я его,- как он разноголос,
Черноволос, с Давид-горой гранича.
Подновлены мелком или белком
Фисташковые улицы-пролазы,
Балкон-наклон-подкова-конь-балкон,
Дубки, чинары, медленные вязы...
А букв кудрявых женственная цепь
Хмельна для глаза в оболочке света,
А город так горазд и так уходит в крепь
И в моложавое, стареющее лето.
7-11 февраля 1937, Воронеж
***
Были очи острее точимой косы
По зегзице в зенице и по капле росы,
И едва научились они во весь рост
Различать одинокое множество звезд.
8 февраля 1937, Воронеж
***
Обороняет сон свою донскую сонь
И разворачиваются черепах маневры,
Их быстроходная взволнованная бронь
И любопытные ковры людского говора.
И в бой меня ведут понятные слова
За оборону жизни, оборону
Страны - земли, где смерть уснет, как днем сова,
Стекло Москвы горит меж ребрами гранеными.
Необоримые кремлевские слова;
B них оборона обороны
И брони боевой, и бровь и голова
Вместе с ушами полюбовно собрана.
И слушает земля - другие страны - бой,
Из хорового падающий короба:
- Рабу не быть рабом, рабе не быть рабой!
И хор поет с часами рука об руку.
13 февраля 1937, Воронеж
***
Как дерево и медь - Фаворского полет,
B дощатом воздухе мы с временем соседи,
И вместе нас ведет слоистый флот
Распиленных дубов и яворовой меди.
А в кольцах сердится еще смола, сочась
Но разве сердце - лишь испуганное мясо?
Я сердцем виноват - и сердцевина - часть
До бесконечности расширенного часа.
Час насыщающий бесчисленных друзей,
Час грозных площадей с счастливыми глазами
Я обведу еще глазами площадь всей
Всей этой площади с ее знамен лесами.
11 февраля 1937, Воронеж
***
Я в львиный ров и в крепость погружен
И опускаюсь ниже, ниже, ниже
Под этих звуков ливень дрожжевой
Сильнее льва, мощнее Пятикнижья.
Как близко, близко твой подходит зов
До заповедей рода и первины
Океанийских низка жемчугов
И таитянок кроткие корзины...
Карающего пенья материк,
Густого голоса низинами надвинься!
Богатых дочерей дикарско-сладкий лик
Не стоит твоего - праматери - мизинца.
Не ограничена еще моя пора:
И я сопровождал восторг вселенский,
Как вполголосая органная игра
Сопровождает голос женский.
12 февраля 1937, Воронеж
1.
Пришла Наташа. Где была?
Небось, не ела, не пила...
И чует мать, черна, как ночь:
Вином и луком пахнет дочь...
2.
- Наташа, как писать - балда?
- Когда идут на бал, то - да.
- А полдень? - Если день, то вместе,
А если ночь, то не скажу, по чести.
3.
О, эта Лена, эта нора,
О, эта бездна Итр...
Эфир, зефир, Элеонора
Дух кисло-сладкий двух мегер.
***
На доске малиновой, червонной
На кону горы крутопоклонной,
Bтридорога снегом занесенной
Высоко занесся санный, сонный
Полу-город, полу-берег конный,
B сбрую красных углей запряженный,
Желтою мастикой утепленный
И перегоревший в сахар жженный.
Не ищи в нем зимних масел рая,
Конькобежного фламандского уклона,
Не раскаркается здесь веселая кривая
Карличья в ушастых шапках стая!
И меня сравненьем не смущая,
Срежь рисунок мой, в дорогу дальнюю влюбленный,
Как сухую, но живую лапу клена
Дым уносит, на ходулях убегая.
6 марта 1937, Воронеж
***
Я скажу это начерно, шепотом,
Потому, что еще не пора:
Достигается потом и опытом
Безотчетного неба игра.
И под временным небом чистилища
Забываем мы часто о том,
Что счастливое небохранилище
Раздвижной и прижизненный дом.
9 марта 1937, Воронеж
***
Может быть, это точка безумия,
Может быть, это совесть твоя:
Узел жизни, в котором мы узнаны
И развязаны для бытия.
Так соборы кристаллов сверхжизненных
Добросовестный луч-паучок,
Распуская на ребра, их сызнова
Собирает в единый пучок.