Дима всегда был восторженный, ласковый мальчик, и казалось, что вырастет из него что-то слабенькое, нежное, болезненное, а вот вырос настоящий мужчина, и когда Алексей Петрович в прошлый раз был в Шигалях, то Дима завернул стройку дома. Как раз угадал на помочь, собралась почти вся деревня, и кирпичные стены росли на глазах. Что-то получилось из его затеи?
— Вот и Норусово, — сказал шофер, когда ехали мимо обнесенного забором кладбища, над которым густо шумели березы. — Теперь куда?
— Теперь в Шигали, — ответил Алексей Петрович и шумно, всей грудью, вздохнул.
Вскоре машина остановилась возле нового двухэтажного здания универмага. Две хилые, полузатоптанные клумбы да и те цветы, что оставались, высохли под солнцем. Пыльная дорога, обрывки бумаг, какие-то раздавленные ящики и коробки да еще эта жалкая клумба наводили на мысль, что живут здесь ленивые люди с черствыми, грубыми душами. Но делать было нечего, надо было вылезать из машины и идти покупать подарки.
В первом этаже помещался продовольственный магазин, и Алексей Петрович первым делом направился туда. В магазине было почти пусто. Он осмотрелся. В глаза прежде всего бросилось обилие рыбных консервов, гора «завтрака туриста»… Можно было подумать, что через Норусово проходят и проезжают толпы голодных путешественников. На самом видном месте крупными буквами написано: «Круп и макаронов нет». А рядом, облокотясь на прилавок, стоял пожилой дядя-продавец в белом халате с обнаженной волосатой грудью и с любопытством наблюдал за Алексеем Петровичем, озирающим полки.
— Отчего же нет круп и макаронов? — спросил Алексей Петрович.
Продавец усмехнулся и, помедлив, сказал:
— Раскупили. Мы за два месяца продали почти полугодовой лимит. Запасается народ.
Алексей Петрович кивнул: да, понятно, мол.
В промтоварном отделе народу тоже почти не было, однако всякой всячины столько, что глаза разбежались. И когда он спросил у молодой девчонки-продавщицы, что бы ему купить в подарок для пожилой женщины, то эта девчонка тотчас выложила на прилавок шерстяную кофту. Оказывается, это индийская кофта да еще и ручной работы! Ну что ж, вполне подходит! А зятю Афанасию и Диме — по рубашке.
Оказалось, что и таксист купил в магазине рубашку.
— Таких в городе не достанешь, — объяснил он. — Когда мне что-то нужно, я езжу в Аликово. Райцентр маленький и дальний, но магазины богатые, и никакого тебе блата не требуется: приезжаешь и покупаешь, что тебе нужно. В прошлый раз, когда был там, купил зимнюю куртку, вся в молниях! — похвастался парень. — В Чебоксарах такую и днем с огнем не найдешь. И туфли вот эти, и костюм тоже там купил. В деревнях много пожилых, а их моды не интересуют.
— Сам ведь тоже из деревни?
— Из деревни. Но деревня моя совсем близко от. Чебоксар, и вся молодежь в городе работает, а в деревню ездят на выходной повеселиться да мясом у стариков разжиться, вот и все. Не люблю ездить в деревню, — вдруг признался парень.
— Почему?
— Всегда угодишь в какую-нибудь компанию и напьешься.
Дорога повернула на Шумерлю. Алексей Петрович молчал. Молчал и шофер. Так молча и ехали. Но вот блеснули под солнцем сенажные башни, показались угловатые сооружения зернотока, а тут же рядом и довольно внушительных форм комбикормовый завод с высокой трубой, — настоящий город. Алексей Петрович хотя уже и знал, что здесь есть и гаражи, и лесопилка, а вон там сияет оцинкованного железа крышей мастерская и гараж, хотя все это было знакомо ему, но привыкший за дорогу к сельскому пейзажу, он на весь этот «сетнеро-град» смотрел с некоторым изумлением и гордостью, даже хотелось сообщить шоферу, что вот все здесь построено не без его, Алексея Петровича, участия. Сколько сил это строительство стоило самому Сетнеру, он после истории с переделкой цеха мог оценить в полную меру. Но построено здесь, в хозяйственном центре колхоза, все по высокому классу, и это видно сразу.
Шигали двумя улицами тянется с севера на юг. Верхняя да Нижняя, Тукас да Анаткас, — вот они, эти улицы, улицы его детства! С востока и запада деревню охватывает молодой колхозный сад. Сад огорожен хорошим забором, да потом еще два ряда высоких уже ветел — ветрозащитные посадки, и в этом деле у Сетнера тоже все на высоком уровне. Наверное, у каждого талантливого человека, за что бы он ни взялся, все получается и умно, и красиво. Но вот странное дело, такие люди и их дела почему-то вызывают настороженность. Серость, глупость — она словно бы везде желанна, везде своя, потому что все сразу видят, что это такое, тут никакого секрета, никакой тебе угрозы, как будто что-то родное, близкое. А умный, смекалистый, талантливый руководитель почему-то всегда вызывает настороженность. С этим же садом Сетнера чуть было не сняли с председателей, обвинив в том, что он сократил пахотные земли, занял лучшие участки, а дохода от них нет, и когда он еще будет! Кроме того, этой ситуацией воспользовались сами же шигалинцы. Ведь они испокон веку были отличные садоводы и огородники, еще до войны у каждого был отличный сад, они обеспечивали клубникой, вишней и смородиной, сливами и яблоками всю округу, а когда отменили сельхозналог в пятьдесят третьем, то сады развели заново, да поболее и побогаче прежних. А тут появился на рынке конкурент — свой же колхоз!.. И пошла писанина в самые различные инстанции: истинная-то цель скрыта, а гнев благородный — дохода нет, сократил посевы пшеницы, занял лучшие земли, колхоз несет убытки! Да и писанина-то все анонимная.
Но Сетнер Осипович и здесь нашел выход: строительство винзавода. Раздобыл и проект в плодово-ягодном совхозе да с этим проектом и прикатил: «Алексей, земляк, помогай-спасай!» Конечно, винзавод был маленький, одно только название — завод, но двум инженерам в порядке шефской помощи пришлось повозиться изрядно, в Шигалях даже и женить их хотели, а Сетнер и дом построил для них. Правда, в скором времени этот дом занял молодой армянин, «винодел с образованием», и вот уже лет пять заправляет делом и уезжать, кажется, не собирается.
По шигалинским улицам как и прежде — в два ряда ветлы. Кроны их разрослись, ветви вверху переплелись, и такая прохлада была в этой зеленой тени, что шофер не выдержал своего восхищения:
— Красивая деревня!..
Алексей Петрович кивнул:
— Да, деревня хорошая…
— И богато живут, — заметил вдруг шофер. — Все строятся, да и дома-то вон какие — настоящие кермени!
А вот и родной дом!.. Среди каменных хором он кажется совсем маленьким, но стоит ровно, окошки с белыми занавесками чисто поблескивают, и весь он такой ладный, как орешек. Юля теперь живет здесь, Юля Сергеевна. Хорошей хозяйкой оказалась Юля…
Машина ровно катилась по мягкой дороге, и пыль шлейфом поднималась за ней. Когда Алексей Петрович оглянулся, то из-за пыли он и не увидел домика, где родился.
Редкие прохожие оглядывались на такси и, наверное, гадали: к кому это гость катит? Но вряд ли кто узнал Алексея Петровича. Да и он пока не узнавал никого.
— Вот и приехали, — сказал он наконец.
Машина остановилась. С минуту шофер и Алексей Петрович сидели и молча глядели на веселый, весь в деревянной резьбе дом. Да, здесь живет его сестра Урик.
— Может быть, отдохнете? — спросил Алексей Петрович.
— Нет, — отказался шофер. — Тавтабусь. Спасибо.
Он неуверенно отсчитывал сдачу, но Алексей Петрович остановил его.
— Еще раз тавтабусь, — сказал парень. Потом он развернул машину и, поднимая пыль, умчался обратно.
С минуту Алексей Петрович стоял и смотрел на дом сестры Урик. Дом что надо: обшит в «елочку», покрашен голубой краской, а четыре окна в резных наличниках, точно в кружевах. И к дому примыкают ворота — в таком же роде обшиты и выкрашены. Красиво, ничего не скажешь. Словно всеми работами какой-нибудь художник руководил. Но нет, дело обошлось без художника, это все руки зятя Афанасия. А вот и он сам выглянул, отворив младшие ворота. Узнал, заулыбался. Когда в 44-м зять демобилизовался по контузии, едва ходил с палкой, а слышал совсем плохо, так что легче было ему писать на бумажке, чем докричаться. А теперь вот ходит бойко и со слуховым аппаратом слышит совсем хорошо. Идет навстречу несмело, припадая на левую ногу.