Яндоба появилась внезапно под косогором. Жива ли тетка Крахвине? Ей и тогда-то было за сорок, и если жива, то уже старуха, вряд ли и помнит она парнишку, который привозил ей на корове дрова. А однажды она заказала шестнадцать дубовых столбиков для изгороди…
Но теперешняя деревня Яндоба очень мало походила на ту, военной поры Яндобу. Большие дома под железными да шиферными крышами весьма отдаленно напоминают те маленькие убогие халупки с подслеповатыми окошками, в которых по утрам горели желтые керосиновые огоньки. А какие сейчас стали ребятишки у тетки Крахвине?..
— Приехали, — сказала вдруг женщина позади.
— Разве вы не в Норусово? — удивился шофер.
— Нет, мы здесь выйдем, останови.
Тормоза заскрипели, машина остановилась. Пассажиры завозились, начали вытаскивать свои котомки и сумки, потом шофер открыл багажник, выгружали оттуда и о чем-то глухо говорили.
— Да хватит тебе! — грубо сказал мужчина с бельмом. — Торгуешься из-за каждой копейки.
Наверное, женщина расплачивалась с шофером, и, видно, теперь, когда она была на месте, ей стало жалко переплачивать лишние деньги.
— Другой раз поезжайте на автобусе, — сердито посоветовал шофер и хлопнул крышкой багажника. А когда сел на место, и они поехали, объяснил Алексею Петровичу: — Я взял с них только половину того, что на счетчике, всего три рубля, а ей показалось, что я ее ограбил! Жадюш деревенские!..
Куры шарахались из-под колес машины. На счетчике было шесть рублей и какие-то копейки, Алексей Петрович не разглядел. Все не так просто, хотелось сказать ему, относительно жадности все не так и просто… Но парень, видно, сильно был обижен, он то и дело сплевывал на дорогу и ворчал:
— Если бы не вы, я бы ткнул их носом в счетчик!..
Жадная ли была тетка Крахвине, оставившая у себя четырех чужих детей? Жадная ли была его мать, которой иной раз нечем было накормить семью?.. Жадная ли сестра Урик, у которой десятеро детей?.. Трудно достаются деревенскому жителю эти копейки, особенно трудно они доставались ихним матерям, а скудость рождает бережливость, скупость, так что относительно жадности Алексей Петрович сказать ничего не может.
Машина летит по асфальтовому шоссе, на спидометре стрелка качается на цифре «100». Свистит за стеклом ветер, мелькают деревья и километровые столбики, а шофер говорит что-то о своем плане, который выполнять стало тяжело, о своем нерадивом сменщике, о свирепых гаишниках… Может быть, сознание чужих недостатков необходимо слабому человеку для самоутверждения в своих же глазах? Если у нас хватает чутья видеть ложь и решимости обличать ее, нам самим уже сложнее, труднее лгать… Производственный план… Ради его выполнения многое прощается. Допустим, прощается директору завода его невежество, грубость и сомнительные приемы управления, если его завод исправно выполняет план. Есть план, и у тебя появляются радетели и приятели в министерстве. Это уже надежный путь к вершине славы и личного авторитета, и то и другое необходимо прежде всего в моменты, когда составляются планы. Директор, находящийся на вершине славы, тому же министерству необходим не меньше, чем продукция, которую дает твой завод, да, не меньше, если не больше. Это и справедливо, ведь если ты выполняешь план, значит, ты всегда на виду, и премия, награда — кому? — ясно: тебе. А завершил пятилетку успешно — орден, как положено. Пусть многие недовольны твоим грубым обращением, приемами в руководстве, но ведь Ннбгие и довольны. Они подлизы, Скажут. Ну, это ведь как взглянуть. Главное — производственный план, выполнение и перевыполнение. И ты чувствуешь себя уверенно, крепко, твои корни прочно сидят в почве, как у дуба, а вершина уходит далеко ввысь. В конце концов, в случае, если там дисциплина или еще что, так разве ты один на заводе? А партком на что? А завком? Они куда смотрят? А еще комитет комсомола. Но даже если директор и в самом деле не слишком соответствует, то каков еще будет новенький? Отдать лошадь и остаться с кнутом? Поэтому пускай посидит, поработает еще годик-другой…
Налево, в низине, когда-то стояли две деревеньки — Пуканкасси и Ермошкино, а теперь они слились в одну большую деревню, а внизу сверкала под солнцем запруженная Убасирма. Когда-то здесь была глухая, лесная сторона, по берегам Убасирмы росли непролазные кусты тальника — самый прекрасный материал для плетенья различных вещей, и мастера этого дела здесь жили отменные, плели не только корзины, но даже кресла и стулья для продажи в городах, вот откуда, видимо, и само название деревни — Пуканкасси, потому что пукан — это стул…
Но сейчас в этой стороне леса почти совсем нет, все освоено хлеборобами, пни подчистую выкорчеваны, и вся земля по пологим склонам Убасирмы — сплошь поля. А эти две деревни были и раньше богатые, и дома здесь попадались крепкие, каменные, с конюшнями, амбарами и банями. Да и теперь они выделяются — железные крыши выкрашены в самые разные цвета, и оттого деревни выглядят нарядно и кажется, что живут здесь работящие, счастливые и веселые люди.
Справа от асфальтированной новой дороги тянется старая «каменка», и раньше, когда, бывало, шел дождь, на этой дороге с коровой или слабосильной лошаденкой была сплошная мука. В тот раз дождь захватил его сразу же за Норусовом, и на Хомушской горе они вместе с коровой едва-едва вытянули воз. Это были те самые шестнадцать столбиков для тети Крахвине, ее заказ. Если, говорит, привезешь, за каждый столбик дам тебе кило муки. Получается целый пуд муки! За пуд муки можно было купить прекрасные яловые сапоги!.. Но сейчас еще надо было добраться до тетки Крахвине, а ведь за Хомушской горой была гора еще побольше — Убасирминская. А дождь шел и шел. Глинистая дорога совсем раскисла, корова и на ровном месте едва тащила, копыта у нее разъезжались по сторонам. Так оно и вышло: бревешки пришлось втаскивать в гору самому, а потом еще помогать корове тянуть пустую телегу. И все это под холодным проливным дождем. Сколько раз он падал на этой полукилометровой горе?.. А потом, когда он опять нагрузил воз, сел у колеса и заплакал. А отчего плакал, и сам не знает: то ли оттого, что трудная дорога позади и теперь до самой Яндобы под уклон, то ли оттого, что у других с войны возвращаются отцы или братья, а у него уже никто не вернется, ни отец, ни брат, и вот теперь он всю мужскую тяжелую работу обречен делать всегда один… А ведь так хочется учиться, работать инженером на заводе… Но в слезах была и радость: такую гору одолел!..
К тетке Крахвине он приехал весь мокрый, озябший, голодный…
Вот как доставался когда-то хлеб, обыкновенный хлеб, которым сейчас завалены магазины!.. Но это была последняя поездка на корове, последняя поездка по этой вот каменке в Яндобу к тетке Крахвине, поездка за хлебом… Сетнер как-то сказал: «С послевоенных дней мы боролись за стопудовый урожай, а теперь получаем уверенно по двадцать центнеров с гектара…» Теперь у хлеба другая цена, у того же самого хлеба… Вот какие перемены прошли за эти годы в деревне, в том числе и в родных Шигалях…
Каменка круто пошла вниз, к самой воде, и там, внизу, промелькнул до боли знакомый деревянный мостик на сваях. Перила в одном месте были сбиты или сгнили сами по себе и обвалились, да и сам-то мостик еле держался. Вот с этого самого мостика и пришлось таскать дубовые столбики в гору!..
Машина пролетела по высокому железобетонному мосту, и если бы не знать, как тут было в сорок пятом, если бы не тетка Крахвине, то вот это место на земле оказалось бы ничем не примечательным, и Алексей Петрович пролетел бы в машине по этому высокому мосту как ни в чем не бывало. Могло бы даже показаться, что здесь и всегда так было.
Солнце уже почти в зените, в палящем зное оцепенела земля. Сухой, горячий воздух врывается в машину. Впереди, над Норусовским лесом, лохматится облако пыли — не то пожар, не то колонна автомашин едет по песчаной дороге, не то одуревшее от жары и слепней стадо вышло у пастуха из повиновенья и несется в деревню. Земля и все живое на ней в жесткой, властной руке засухи. Город еще обороняется от нее: поливаются газоны, деревья, а заводской двор и все дороги к цехам поливаются утром и вечером, но здесь, на обычной земле, от нее нет защиты… Пришло на память письмо племянника Демьяна: «Дядя Алеша, в Шигалях цветут липы и такая на земле благодать, что описать невозможно! В саду нарочно для тебя построил беседку, так что будет где отдохнуть, приезжай. Шигали покажутся тебе раем, вот увидишь!..»