Прохожие устремились к нему, обступили крошечную оградку на краю тротуара, где не было ничего, кроме грязи и собачьих колбасок, и где когда-то прежде стояло дерево. Окна наполнялись народом, все показывали на скрючившуюся кучу мяса, и кто-то фыркнул: «Мюллер, ты, морж усатый!» Но он уже ничего не слышал.
Когда пришла «скорая», Флориан Мюллер-Фрич уже так размяк, что пришлось посылать за пластиковыми мешками. Однако дело слишком растянулось: к их прибытию останки Флориана Мюллера-Фрича совсем растеклись и просочились в землю, оставив свежее темное пятно на земле и сладковатый запах пота.
На следующий год в оградке недалеко от наперсточников вырос нежный побег, — молодой тополек, который в мае погиб под колесами милицейской машины.
«АХ, ЭТА…»[5] — мысленно застонал Алеша, когда ему открыла маленькая женщина. Он вспоминал о ней, только когда вновь ее видел. Как и раньше, это его испугало. «Не бойтесь, он сегодня в хорошем настроении», — сказала Вера Андреевна и приподнялась на цыпочки, чтобы снять с Алешиных плеч пальто. Но он уже держал его одной рукой за воротник и ждал, когда она даст ему плечики.
Алеша так хорошо знал квартиру, словно снимал здесь комнату. На вешалке красного дерева висели все те же куртки и пальто, на полке для шляп он увидел те же самые шапки, а внизу лежал тот же самый темно-зеленый резиновый коврик, что и десять лет назад, когда как раз после экзаменов Семен впервые пригласил его к себе домой.
«С Новым годом, дорогая Вера Андреевна, всего самого лучшего…» — он отдал ей завернутые в прозрачную пленку розы, три желтые розы на длинных стеблях, за которые он заплатил больше, чем за две бутылки водки, что покоились теперь у него в сумке через плечо.
«О-о-о! Алексей Сергеевич, это великолепно, в эту-то пору такие розы, такие великолепные розы! Вы сошли с ума!»
Три прекрасные розы — и вот он подарил их этой женщине, с которой его ничто не связывало, о которой он знал только, что Семен о ней никогда не говорил. Может, сейчас же, сию минуту, не сходя с места, вырвать у нее эти розы, первые розы на длинных стеблях, которые он вообще смог купить своему другу и учителю? Даже с листьями. А он их просто взял да отдал.
«Идите, Алеша, сюда, по коридору!» — шептала она.
Он сунул расческу в карман и взял свою светлую сумку. Вера Андреевна приоткрыла дверь в комнату. Семен лежал на диване, закинув согнутую ногу на спинку, другая была накрыта клетчатым шерстяным одеялом. На нем был темно-зеленый пуловер с круглым вырезом, и он так же нервно щурил глаза, как и прежде, когда в начале лекции искал взглядом Алешу среди слушателей.
«Кто это?»
Вера Андреевна была уже рядом, взяла очки со столика у его подушки и заложила дужки ему за уши.
«Смотри-ка, дорогой, Алексей Сергеевич Анухин, твой любимец, а эти розы — мне!»
Семен поднял голову с подушки. Он откинул одеяло и перебросил длинные ноги на ковер. Вера Андреевна помогла ему сесть.
«Алешенька!» — Семен боролся с отрыжкой. Алеша ждал, пока он поправит махровый халат, надетый поверх пижамных брюк. Вера Андреевна так подставила шлепанцы ему под ноги, что ему оставалось лишь сунуть в них пальцы и, держа попеременно одну ногу перед другой, постукивать по ним, пока пальцы не продвинутся до самого носка.
Они молча приветствовали друг друга. Только когда Вера Андреевна с розами в руках вышла из комнаты, Алеша присел на корточки, обхватил руки Семена, прижал их к губам и чуть не заплакал. Семен поцеловал его в лоб.
«Три года, Алешенька, целых три года», — Семен отнял у него руки, чтобы продвинуться вперед.
«Ну-ка, встань!» — он провел рукой по волосам своего ученика. Алеша остался сидеть на корточках.
«Возьми себе стул, или не надо, мы сядем вот сюда…» — Семен указал на стол и плотно сжал губы. Снова отрыжка застряла у него в горле.
Алеша не знал, что ему делать. Он так хотел сказать: «Прости!» Но в чем ему себя винить? Он звонил Семену, написал ему. Пока Алешина мать не переехала из Петербурга к ним в Харьков, визиты были само собой разумеющимися.
«Ты доставил ей большую радость, дорогой, иди садись сюда», — сказал Семен и встал.
«У меня есть еще кое-что!» — Алеша похлопал по светлой сумке. Сейчас можно было и улыбнуться. Семен почуял водку. На круглой подставочке с символом X Всемирного фестиваля в Берлине 1973 года стоял стакан, точно посередине его перетягивала черная резинка.
Семен ногтями открыл дверцу буфета, взял бутылку со стола и задвинул ее за другую дверцу. Руки его дрожали, когда он захватил пальцами два зеленых граненых стакана. Он закрыл дверцу и придавил ее коленом. Стекло и фарфор доверительно задребезжали в ответ.
«Ладно, ладно!» — движением плеча он уклонился от Алеши, вставшего, чтобы обнять его.
Они сидели молча, когда Вера Андреевна внесла вазу с тремя качающимися розами.
«Ничего подходящего не нашла», — сказала она, словно бы самой себе, и снова ушла на кухню. Семен сорвал жестяной колпачок с бутылки и налил.
«За тебя, дорогой мой».
«За тебя, Семен».
Они выпили. Семен снова налил.
«Я все время ловлю сон, — сказал он после паузы, — стал прямо настоящим охотником!» Он засмеялся и несколько раз тряхнул головой.
«Как у тебя дела, Семен? Ты здоров?»
«О чем ты говоришь. Здоров, болен, какая разница. Я не жалуюсь».
«Я слышал, ты много лежишь».
«Ты слышал?»
«Ты сам сказал по телефону».
«Лежать удобнее, чем сидеть. Что там скажешь по телефону».
«А что?..»
«…Ничего» — Семен выпятил нижнюю губу, большую, слегка голубоватую, и выворачивал ее до тех пор, пока его рот не превратился в комок светло-красной плоти.
Алеша не знал, о чем спросить, и чувствовал, как его прошибает пот.
«Раз ты ночью не спишь, то днем чувствуешь себя усталым», — произнес он наконец.
«Я не чувствую усталости, в том-то и дело».
«И поэтому…» — Алеша пощелкал правым указательным пальцем по шее и попытался улыбнуться.
«Оставь…» — Семен повернулся к столу, так что их колени больше не касались друг друга.
Алеша покраснел.
«Давай-ка, Алешенька, выпьем за нашу встречу», — подбодрил его Семен и поднял свой стакан двумя пальцами. Водка из обоих стаканов выплеснулась на белую вязаную скатерть.
Алеша провел рукой по лбу.
«Семен, — выдавил он с трудом, — Семен, единственное, что я хочу тебе сказать, так это, что я тебя люблю. — Алеша точно знал, как он теперь выглядит. Он сказал правду. — Нам надо только заново привыкнуть друг к другу, понимаешь, что я имею в виду?»
Семен не ответил и снова наполнил стаканы.
«Тогда выпьем за то, чтобы привыкнуть друг к другу».
Водка снова пролилась на скатерть. Алеша проткнул пальцем вязаный цветок, чтобы стереть каплю.
«Ты все один?» — спросил он.
«Порядок. — Семен барабанил ногтями по пустому стакану. — Ваза не для этих роз, — сказал он, не повернув головы. — Пару дней назад они написали об Антоновой. Помнишь? Эту, с выдачи книг? В „Ведомостях" поместили».
«…Я уже сто лет не был здесь», — Алеша облокотился о стол скрещенными руками. Перед ним стоял пустой стакан.»
«Антонова регулярно приходит ко мне. — Семен все еще не отводил глаз от вазы. — Ты не читал?»
Алеша покачал головой.
«Она приходит, как получится, один или два раза в месяц, когда Вера у своей сестры».
«Она тебе помогает?»
Семен рассмеялся: «Она мне помогает, да-да. У нее с собой папка с журналами, чтобы просматривать их, когда она залезает под стол. И еще Мусоргский или Глинка вдобавок», — Семен просвистел пару нот.
«Под стол?»
«А куда же еще? Видеть ее в этот момент мне вовсе не хочется. Иногда я читаю, тогда это длится дольше».
Алеша оцепенело смотрел на Семенов профиль.
«Я даже думаю, что она сначала выплевывает свои вставные зубы. — Он засмеялся и, откидываясь на спинку стула, провел ладонями по вязаной скатерти до края стола. — «Ведомости» даже имени ее не изменили. Сыграем?» И тотчас же оба встали. Ручка двери несколько раз дернулась, прежде чем Вера Андреевна локтем открыла ее. Она вошла с подносом. Семен вытащил из-под стола справа от себя стул и достал шахматную доску, нагнулся за пластмассовой коробочкой, вытряхнул фигуры. Они были слишком малы для доски. Потом зашаркал в ванную. Вера Андреевна суетилась у стола.
5
Цитаты из пьес Чехова «Три сестры», «Дядя Ваня», «Чайка», «Платонов».