Нужно убираться из этого города с его таинственностями, это понятно. Но сперва следует навестить купца Семяшку и взять требующуюся на путешествие сумму. В Киеве он встретит Хелье, и вдвоем они отправятся на зимовку в Корсунь, там тепло, хоть и дорого.
Гостемил вынул из повозки сверд, поддел бальтирад под сленгкаппу, и направился по пустым улицам к дому купца.
Возле дома собралось множество народу. Так вот где они все, черниговцы, подумал Гостемил. Я их ищу, а они к Семяшке на бельники с чечевицей сбежались.
Люди топтались и на улице, и в палисаднике, и в самом доме. Порасспрашивав, Гостемил уяснил, что племянник управляющего принимает гостей по одному в занималовке.
— А сколько ждать очереди? — спросил Гостемил.
— Некоторые с позапрошлого вечера ждут.
— А чего вам всем от него нужно?
Собеседник, по одежде и выправке — ратник, сделал рассудительные глаза.
— Так помилуй, болярин, что наше законное, то нам и должно, по первому требованию, получить.
— Твое законное?
— Жалование. Кому что, а мне — жалование. Остальным Семяшко наверное просто должен. Держат у него деньги. Мне держать нечего, да и товарищам моим тоже. Мы за жалованием. Потому даже ратникам пить-есть надо. А остальные — за долгом, наверное.
— За жалованием?
— Так ведь Семяшко платит нам жалование по просьбе посадника. А посадник ему за это что-то там… не знаю. Ну, правду ведь я говорю.
— Вне всякого сомнения, — подтвердил Гостемил. — Но почему ж именно сегодня, и всем городом вы сюда пришли, и ратники, и ремесленники?
— Да ведь, болярин, посуди сам, как с купцов дань собрали давеча, так все купцы сбежали, так теперь говорят, что никаких денег никто не получит. И Семяшко тоже сбежит, вот помяни мое слово, болярин.
— Дань собрали с купцов?
— Да.
— Вроде бы не время сбора сейчас.
— Так ведь особая дань. В пользу гостей.
— Каких гостей?
— А что в детинце сидят, болярин.
— Ничего от тебя не добьешься. Где сам Семяшко?
— Вестимо у себя, там, — ратник показал рукой. — К нему пытались ломиться, но…
— Но?
— Да так…
В самом большом из деловых помещений люди сидели на ховлебенках и стояли, и галдели, но не громко. Какой-то ремесленник привел с собой своего сына, человека лет девяти, и человек этот все время приставал к отцу.
— Тятя, когда мы пойдем на реку, как ты обещал? — плаксивым голосом спрашивал человек.
— Светозар, не скули.
— Когда, тятя?
— Как только мы закончим то, зачем сюда пришли.
— А когда мы закончим?
— Не знаю.
— А долго еще?
— Не знаю, Светозар! Сколько тебе повторять!
— Тятя.
— Ну?
— А может, мы сейчас пойдем на реку, как ты обещал, а сюда придем завтра, а потом опять пойдем на реку?
— Не болтай попусту.
— Тятя!
— Отстань! Заткнись!
Все-таки дети бывают чудовищно въедливы, подумал Гостемил. Впрочем, откуда мне знать, какие бы у меня были дети? Как-то я слишком оберегаю свою независимость, наверное. Хотя, если подумать, наверняка какие-то дети где-то у меня есть — прелюбодеяние не обошло меня стороной, человек слаб и грешен.
Поприкидывав, что к чему, направился он в часть дома, где располагались жилые помещения. У входа в гридницу его остановила личная охрана богатого купца — четверо крепко сбитых парней — три сверда и один топор.
— Здравствуйте, молодцы, — поприветствовал их Гостемил.
Ему ответили некогда исконо черниговским, но в одиннадцатом веке ставшим общеславянским:
— Не велено.
— Скажите Семяшке, что Гостемил хочет с ним говорить.
Один из молодцов, смерив Гостемила взглядом, кивнул и скрылся в гриднице.
— Как живете, славно, я надеюсь? — великосветски осведомился Гостемил у оставшихся.
Ему не ответили. Он не обиделся, но и не стал снова их вызывать на разговор, предпочитая молчаливых глупым. Вскоре вернулся уходивший.
— Пропустите, ребята, — сказал он неприятным тоном.
Охрана расступилась, мрачно глядя на Гостемила.
— Здрав будь, болярин, — приветствовал Гостемила Семяшко, медлительный, чинный, с лицом остепенившегося проходимца.
— Мне нужны деньги, — сказал Гостемил.
— Денег нет.
— Ты не понял. Мне нужны мои деньги.
— Что делать, болярин! Подожди месяц-другой, а то — поедем со мною в Новгород, и будут тебе деньги. Твои.
Новгород в планы Гостемила не входил. Зима на носу, в Новгороде холод волчий.
— Какие-то люди скучные в Чернигове, — заметил Гостемил. — Не понимают, что им говоришь, и все серьезны и заняты неизвестно чем.
— Болярин, все мои деньги взял себе детинец.
— Что значит — взял?
— Пришли люди из детинца и вынесли все запасы.
— И ты им не отказал?
— У них были с собою сверды.
— И что же?
— Один из свердов приставили мне к пузу. А до того прирезали моего управителя.
— Ого, — удивился Гостемил.
— Племянник управителя сидит теперь в занималовке, выслушивает требования, плачет, и всем отказывает. И говорит то, что я сказал только что — поедем в Новгород, будут деньги.
— То есть, — сказал Гостемил, — тебя попросту ограбили.
Купец промолчал.
— Не понимаю, — продолжал Гостемил. — Вроде бы ярославово Судопроизводство уже год, как на Чернигов распространяется. Просто так грабить людей, даже купцов, не положено, следует заручаться позволением тиуна или князя.
— Детинец.
— Ты заладил. Что — детинец?
— Люди там. А я уезжаю. Что потеряно, то потеряно, и я вовсе не желаю, чтобы меня тоже прирезали.
— Да кто ж там сидит, в детинце вашем? Чудовища какие? Темные силы?
— Тот, кто поборы эти устроил, тот и сидит. Все другие купцы уже уехали из города.
— А посадник?
— Посадника заключили в узилище.
— Кто его «заключил»?
— Ростовчане, в угоду гостям.
— Какие ростовчане, каким гостям?
— Может и не ростовчане, а что тати — так гадать не нужно, как есть тати.
— А гости? Откуда они?
Купец повел бровью.
— Мало нам было греков, — сказал он. — Так теперь еще и эти. Черные, как в ночном лесу яма. Глазами зыркают. Смотрят презрительно. А уж лютуют как!
Гостемил вспомнил посетителей Татьяниного Крога.
— Деньги мои, стало быть, в детинце?
— Нет.
— А где же?
— В Новгороде, болярин. Купеческое слово, болярин, превыше всего. То, что не сберег я твое золото, тебя не касается. Я должен тебе, и свое ты получишь. Но не здесь, а в Новгороде. И с надстроем.
Не будучи склонным к борьбе за справедливость, Гостемил тем не менее заметил:
— Посадника в узилище законным путем может поместить лишь тот, кто его назначил. А накладывать дань в неурочное время можно только с ведома Ярослава.
— Ты что, болярин, урок юриспруденции мне преподать решил? — рассердился Семяшко. — Я из семьи тиунов происхожу! Разбираюсь в таких грунках, уж будь спокоен!
— Сколько ж в детинце гостей и… ростовчан?
— Не знаю. Наверное, много, раз воевода ничего не делает.
— А где воевода?
— А в занималовке у меня сидит, отказ получает.
Гостемилу показалось, что Семяшко недоговаривает, а то и просто врет. Никто ему сверд к пузу не приставлял, глупости это. Еще он подумал, что все это утомительно. Но он настроился на поездку в Киев и в Корсунь. В Киеве Хелье дал бы ему денег, но обременять друга — тоже утомительно.
— Что ж, Семяшко, — сказал он. — Пойду-ка я тогда в детинец, предъявлю требования, пусть отдадут мне мои деньги. Хочешь пойти со мной?
Семяшко посмотрел на Гостемила как на ребенка.
— Ты, болярин, ростом велик.
— А умом не крепок? — спросил Гостемил, смеясь.
Семяшко промолчал.
Гостемил вышел в деловое помещение, полное народу.
— Слушайте меня, поселяне, — зычно сказал он, и говор смолк. Все кредиторы стали смотреть на Гостемила. — Либо у Семяшки ничего нет, либо он выдает деньги только тем, кто ему нравится, а таких мало. Воевода ваш исполнять обязанности свои не захотел, лень ему, но я его не осуждаю. Многие становятся воеводами только для того, чтобы удачно жениться.