Сворачивая на Девятнадцатую улицу, я глянул еще раз в зеркало заднего обзора, и сердце не защемило, не екнуло, а внятно сказало: УБИЙЦЫ!
Как бешеный, рванулся вперед кэб!..
-- Эй, что ты делаешь?!
Но я знал, что делаю: где-то здесь, совсем-совсем рядом должно быть пожарное депо! Набравшая скорость машина споткнулась от внезапно впившихся в скаты тормозных колодок и поплыла по мокрой от росы мостовой...
-- С ума сошел!!!
Но я уже выскочил из машины и бросился к окрашенной в красную краску подворотне, где, не видимые с проезжей части, стояли двое пожарных: они пили кофе из бумажных стаканчиков...
-- Что случилось?! -- оба пожарника вздрогнули, на заскорузлых пальцах, на стенках стаканчиков возникли кофейные потеки:
-- Ты ранен?
Я задыхался и не мог говорить...
-- Тебя ограбили?
-- Ннет...
-- Так что же случилось?
-- Нничего... Просто я испугался...
Пожарники злились -- за переполох, за пролитый кофе и, наверное, поэтому стали смеяться. Тем временем оба моих пассажира вылезли из кэба и, услыхав смех пожарников, один из них крикнул:
-- Могу поспорить: он -- еврей!..
Парни не спеша направились в ту сторону, откуда мы въехали в улицу -не к пожарному депо, а к Шестой авеню... Они уходили -- легкие, тройные, в летних рубашках, заправленных в тугие облегающие джинсы...
-- У них ничего с собой нет, -- сказал мне пожарник. -- Ты же видел, когда они садились, что у них ничего нет.
Было жалко отстуканных на счетчике трех без малого долларов, было невыносимо стыдно...
-- У них был сверток, -- сказал я.
Пожарники переглянулись и, неся перед собой стаканчики, двинулись к кэбу. Достигшие уже середины квартала парни, ускорили шаг и скрылись за углом.
Поставив стаканчик на крышу кэба, один из моих спасителей заглянул внутрь:
-- Э, да он, кажись, и в самом деле из пархатых! -- сказал пожарник: -С кого же еще станет экономить сотню на том, чтобы не поставить в кэбе перегородку?..
Возле заднего сиденья, на полу машины лежал увесистый булыжник, вывалившийся из смятого бумажного пакета...
Предостережение было яснее ясного: "Хватит с тебя приключений! Не лезь больше в желтый кэб!", но я истолковал происшедшее в том смысле, что это сбылось предсказание цыганки, нагадавшей мне когда-то найти в кэбэ мешок с деньгами, а вышло, дескать, что я нашел нечто несравнимо более ценное... 13.
Любимое мое детище -- история подопытной собаки -- так никогда и не стала фильмом, ее похоронили в киностанциях. Но гибель одной идеи вызвала к жизни другую, и киевская студия подписала со мной договор на сценарий о знаменитом хирурге, возглавлявшем тот самый Институт нейрохирургии, где я работал санитаром...
Последний вариант сценария еще не был закончен, а в операционной, где наш документальный герой удалял аневризмы и опухоли, и в морге -- "Здесь мертвые учат живых!" -- где он анализировал свои ошибки -- на вскрытиях, стояли наши "юпитера", суетились осветители, оператор делал пробы; и постепенно врачи настолько привыкли к присутствию кинематографистов, что перестали нас замечать...
В виварии снимались эпизоды о том, как добывают исследователи-врачи "квант нового знания": о том, как в черепную коробку животного вживляется модель опухоли, сдавливающая мозг... Лишь в один из институтских корпусов, где оперировал профессор Михайловский, -- "экспериментальный", в котором ни до, ни после операции не навещали больных ни жены, ни матери, ни мужья -дорога членам съемочной группы была заказана. Но разве мы стремились туда проникнуть? Нам было сказано: "Там -- особая стерильность", и наше любопытство было удовлетворено.
И только теперь, много лет спустя, привели меня в "экспериментальный" корпус те последние пять страниц рукописи Гелия Снегирева, которые были дописаны уже после его смерти...
Правительственный документ о помиловании Гелия был подписан в последний день марта, а 12 апреля в Украинском Институте нейрохирургии, в его закрытом, засекреченном корпусе профессор Михайловский прооперировал диссидента и удалил из области второго позвонка какую-то охватывающую, обжимающую -- опухоль...
"Доброкачественная!" -- объявил профессор Михайловский жене Снегирева, проделав все биопсии, все исследования. Но после успешной операции больного не отпустили домой.
Заключенному, который официально был освобожден из-под стражи, оставалось еще прожить 272 дня; но ни одного из них Гелий Снегирев так и не провел на свободе...
"Нам, друзьям Гелия Снегирева, удалось получить разрешение на посещения, когда позади остался и внезапный перевод больного в сверхзасекреченное отделение Института нейрохирургии, и операция (на позвонке? у шеи ?), и внезапное появление его в "Октябрьской" больнице.
Когда нас начали пропускать к Гелию, его истощенные, высохшие руки были еще способны держать карандаш. Так -- парализованный, двигая лишь одной кистью, царапая каракули. рвя бумагу -- он писал нам все то, что хотел бы сказать, но не мог: эта, больничная камера отличалась от тюремной лишь большим количеством микрофонов... Так и общались с ним те, кто хотел передать или услышать что-то важное -- разбирая его зигзаги, выписывая крупными буквами свои слова... И именно так в конце лета, когда пальцы уже сжимали карандаш из последних усилий, передал он нам свою последнюю просьбу: составить хронику этого его последнего -- больничного -- ада, и подсоединить ко всему предыдущему в качестве эпилога. Волю эту его мы здесь и выполняем..."
Из записки Снегирева другу: "Поговаривают о повторной операции -полагаю, что спрятали еще не все концы".
"В разговоре с близкими врач Гелия часто повторяет: "Положение не улучшается только из-за того, что после удаления опухоли на месте операции остались рубцы, сжимающие спинной мозг. Отсюда -- паралич". В ответ на предложение использовать иностранные противораковые препараты: "Что вы, совершенно не нужно, так как опухоль доброкачественная".
Из записи беседы Гелия с другом: "Думаю, будут меня скоро кончать..."
Снегирев сообщает друзьям о последнем своем решении: вызвать представителя КГБ и потребовать разрешения уехать за рубеж для лечения.