– Дюночка, я клянусь тебе всем, что у меня есть. Клянусь жизнью...
Ему казалось, что она ускальзывает от него, будто во сне. Что протянутые руки никогда ее не коснутся, поймают пустоту...
И он облегченно вздохнул, дотянувшись наконец до опущенных вздрагивающих плеч. И притянул к себе, и шагнул навстречу, спеша обнять и успокоить:
– Я никогда...
Она чуть-чуть уклонилась. Еле-еле скользнула в сторону. Почти незаметно...
Под самыми его подошвами текла, выплескивалась на тротуары, перемигивалась огнями и перекликалась сигналами ночная улица. Стадо машин, человеческие фигурки перед витринами, крохотные, будто муравьи на песке.
Воздух стал густым и отказался наполнять его судорожно разинувшийся рот.
Между ним и пустотой не было ничего. Не было посредников. Один на один...
Улица слилась перед его глазами в единую пеструю ленту. А крыша медленно, будто нехотя, накренилась. Желая сбросить человека – как крендель, прилипший к краю противня. Как готовый к употреблению крендель.
Он увидел сетку проводов, которой не замечал раньше. Аккуратный ряд фарфоровых изоляторов, нотная линейка черных напряженных нитей...
Он увидел фантик, втоптанный в асфальт совсем рядом с вычурной урной. Невозможно разглядеть бумажку с такой высоты, когда сливаются перед глазами лица людей и цветные коробки машин – но Клав разглядел.
Крыша накренилась еще; о воздух не опереться. Сосущая пустота. Осклизлая воронка неминуемого падения...
Он качнулся вперед. Еще полшага. Под ногами, кажется, больше ничего нет... Опора ушла, а о воздух не опереться. Земля тянет...
Завороженный, покорный, не умеющий сопротивляться пустоте, Клав балансировал на краю крыши, и стены домов смыкались колодцем, и на дне его текла улица. Море огней...
И тогда беззвучно закричал внутренний сторож. Неприметный, намертво впечатанный в мозг, за последнюю неделю дважды спасавший Клаву жизнь. Сторожевой центр, будящий парализованную волю. Острый и злобный инстинкт самосохранения.
Нет!..
Край крыши, сделавшийся гранью , дернулся под ногами; Клав покачнулся.
Вместо улицы мелькнула перед глазами стена противоположного дома, облепленная рекламой...
Он отбросил себя от края. Отшвырнул от пролома в ржавой ограде.
... и сразу после этого – небо. Три тусклых звезды в разрывах облаков; в какой-то момент ему показалось, что он лежит внизу, на асфальте, смотрит в небо стекленеющими глазами, а вокруг, замаранные его кровью, вопят и суетятся прохожие...
Но он лежал на крыше. Которая ближе к звездам на целых двадцать пять этажей. И над ним склонялось одно-единственное лицо, и свет рекламы делал его мертвенно-зеленым.
И в мокрых глазах застыло непонятное, но вполне явственное, пугающее выражение.
...А ведь ему и в голову не пришло задуматься, кем он выглядит в ее глазах. Старый расчетливый хрыч, старательно отделяющий себя-холодного-чиновника от себя же, но похотливой-скотины-в-ворохе стерильных простыней. И то хорошо, что такая жизнь представляется ей ненормальной; та же Федора, к примеру, считала подобное положение вещей вполне естественным. Свободен, богат, властолюбив – имеет право...
Он вздохнул, прогоняя острое желание курить. Интересно, что лисица-Ивга так искренне ценит спокойную семейную жизнь; подобное устремление совершенно не свойственно ведьмам. Как правило...
Проклятый Юлек. Проклятый Назар.
Клавдий выпустил ее руку и встал. Поморщился; неприятный привкус во рту – перенапряжение. Привет от пятерых незабвенных балерин, м-мерзавки, он даже допрашивать их не стал, отдал Глюру... Не потому, что боится... Хотя нет, боится тоже. Боится не удержаться и хоть чуточку, но отомстить. За этот кромешный ужас, когда боль лезет из ушей, а эти пять неистовых стерв прут и прут, и давят, и грозят разорвать на части...
И он ведь с самого начала знал, что три рабочие ведьмы бездействуют не из благородства. Странно, что пистолет был только у одной; что было у тех двух?..
Торка... возможно, Торка спасла ему жизнь.
– Пять против одного, Ивга... Все-таки чуть больше, чем мне хотелось бы.
Девчонка встрепенулась:
– Что?
– Ничего, – он подошел к окну и откинул штору, впуская в комнату вялый рассвет. – Ведьмы очень редко объединяются, Ивга. Каждая ведьма – сама по себе... Но когда они вдруг вступают в альянс – мы получаем, к примеру, эпидемию в Рянке. И дело умного инквизитора – понять, когда и отчего этим стервам, прости, Ивга, этим ведьмам придет в голову сотворить чего-нибудь сообща...
Девчонка сдавленно вздохнула.
«Они так ненавидят всяческую неволю, что не умеют считаться ни с кем, кроме себя... Подобно тому, как две огромных птицы не могут встретится в небе, мешая друг другу размахом крыльев... Подобно тому, как два смерча на океанской глади побоятся приблизиться друг к другу... так ведьмы не могут жить сообща, ведьмы не могут быть вместе... Ведьмы – хаос, а любое сосуществование предполагает... хоть минимальное, но ограничение свободы... Но бывают в истории времена, когда, побуждаемые странными закономерностями, ведьмы наступают на собственную природу и заключают альянсы... Плохие времена. Тяжкие времена; боритесь, как умеете – только не повторяйте за дураками, не городите этой ереси о пришествии матки!..»