Клавдий почесал подбородок.
Завтра с утра в Вижне собирается Совет Кураторов. Интересно, кто из них почуял запах паленого – вернее, кто до сих пор не почуял... Интересно, кто поднимет голос против Великого Инквизитора, как ведущего пагубную, безответственную, протекционистскую и некультурную игру...
Впрочем, неинтересно. Он и так знает, кто; новый куратор Рянки предан ему, а куратор Одницы Мавин боится его, а куратор Эгре – его старый знакомый... Куратор Бернста был им неоднократно ущемляем. Куратор Корды не так давно был публично унижен – за некоторые явные, с точки зрения Клавдия, оплошности. Куратор Альтицы молод и умен, и он всегда на стороне сильного – пока не придет время возвысится самому... А самый весомый противник в Совете – куратор Ридны – слишком любит комфорт и город Вижну. И слишком ненавидит ведьм, по-настоящему ненавидит, для него «Да погибнет скверна!» – отнюдь не формальный девиз...
Пахнет паленым. Это в Вижне сгорел оперный театр.
Клавдий усмехнулся. На этот раз герцог не удовлетворился звонком. Он вызвал Великого Инквизитора, намереваясь отшлепать его, как мальчишку; в результате вышла безобразная свара. Герцог поразительно осведомлен; интересно, кто из ближайших сотрудников Клавдия получает деньги в конвертах с государственным гербом.
– Можно?
Ивга стояла в дверях кухни. Он поразился выражению ее лица; под глазами лежали густые, как ночь, синяки. Губы было неопределенного цвета, почти такого же, как бледно-желтая кожа. В лисьих глазах стояла смертельная усталость; Клавдий ощутил одинокий, но болезненный укус так называемой совести.
– Иди сюда. Ты поела?
– Да.
– У тебя ничего не болит?
– Нет.
Он притянул ее к себе. Усадил рядом, на диване.
– Прости. Но у меня нет другого выхода. Сам я не могу. Я же не ведьма...
– Жаль, – сказала она с подобием улыбки.
Он обнял ее за плечи.
Любое прикосновение к той же Федоре отзывалось в нем мучительным напряжением, всплеском плотских желаний; теперь, ощущая под тонким свитерком Ивгины ребра, он испытывал только нежелание разжимать руки. Будто она лисенок. Будто она его сестра или, что вероятнее, дочь.
По мерцающему экрану телевизора беззвучно бегали яркие, нарочито ненастоящие люди.
– Ивга... Я хочу, чтобы ты понимала. Я ведь не орден себе зарабатываю, мне на орден, как ты понимаешь, плевать... На нас надвигается какая-то гадость, и я не знаю, где у нее, у гадости, предел. То ли просто кадровые перестановки на всех уровнях Инквизиции, то ли...
Он замолчал.
Вон она, книжка. На самой верхней полке, корешок из мешковины. События, совершавшиеся четыреста лет назад, кажутся замшелой историей.
«И царство их – на развалинах»...
Откуда цитата?
Тухлая вода, подтопившая четыре сотни лет назад город Вижну. Несколько тысяч погибших... По тем временам – весь город. Эпидемия, отравленные колодцы, человеческие тела, зашитые в чрева коров...
Тогда всех людей-то и было – несколько тысяч...
Ивга вздрогнула. Он слишком сильно сдавил ее плечи.
Великого Инквизитора звали тогда Атрик Оль. Зимним вечером на центральной площади города Вижны орда обезумевших ведьм сожгла его на высоком костре. Во имя Великой матери...
– Ты поможешь, мне, Ивга. Вдвоем мы вытянем из них... Я узнаю, что хочу.
– Если это... так просто... ваш «перископ»... почему вы раньше?..
Он криво улыбнулся:
– Это не просто . И потом, раньше, – он с неохотой выпустил ее, у меня не было человека... ведьмы, которой я мог бы доверять.
Сперва он бежал, и прохожие шарахались с дороги, возмущенно орали вслед. Потом он выбился из сил и перешел на шаг; потом удалось взять себя в руки.
Прямо перед глазами оказался веселенький навес какого-то ночного кафе; Клав хотел заказать большой стакан чего-нибудь горького и крепкого, одним ударом отшибающего разум – но в последнюю минуту передумал и заказал апельсиновый сок. Нечего впадать в истерику. Истерика не поможет...
Сок, одновременно сладкий и кислый, застревал в горле; Клав несколько раз закашлялся, прежде чем допил до дна. Кокетливый фонарик заведения казался нестерпимо ярким, а фигуры людей, проходивших мимо, расплывались перед глазами, и Клав чувствовал себя испорченным аппаратом, кинокамерой, которая мучительно старается удержать резкость.
...А ведь мог бы сейчас лежать на цинке.
Он усмехнулся, и молоденькая официантка отшатнулась, напоровшись на эту усмешку. Решит еще, что маньяк... Вызовет полицию...
А ведь мог лежать на цинке. И любопытно, что сказали бы полицейские медики. Самоубийство? Возможно...
Он глубоко задышал, пережидая новую волну головокружения. Светящаяся река под ногами... невообразимо далеко. Летел бы, наверное, полминуты. И заглядывал в освещенные окна...
Какого пса ограда на крыше оказалась проломанной?!
Случайность. Совпадение. Всякий, кто поднимается на крышу, должен помнить о земном притяжении и хрупкости собственных костей. Сам виноват...
Но три раза подряд?!
«Они навь . Пустые человеческие оболочки... Это не люди... если бы к тебе пришел убийца в маске красивой девушки. Или, что еще хуже, в маске твоей матери...»
Он увидел собственные пальцы, побелевшие в мертвом хвате вокруг тонкого стакана; еще мгновение – и здесь случится горстка окровавленного стекла. Зачем?..
Вернув себе власть над собственной рукой, он осторожно поставил стакан на светлую, под мрамор, поверхность столика.
Страшно. Тоскливо и страшно. И не осталось ни капельки того чувства, которое он в последние месяцы привык считать счастьем... Эрзац-счастье. Счастьезаменитель...
А ведь можно не возвращаться в ту квартирку. Забыть. Дюнка... та, кого он привык считать Дюнкой, не нуждается ни в пище... ни в чем не нуждается...
Кроме него, Клава. Его присутствие ей жизненно необходимо; она не раз говорила об этом, да и он сам, появляясь после вынужденного долгого перерыва, видел, как побледнело и осунулось ее лицо, каким безжизненно-холодным сделалось тело...
Он сжал зубы. Что это, игра в перетягивание каната? Он тянет ее за собой, в жизнь... а она, выходит...
«Навы, как правило, общаются с людьми затем, чтобы убить. Уровнять, так сказать, шансы...»