Все, хватит сантиментов. Он – Великий Инквизитор, чуть было не прибивший насмерть молодую неучтенную ведьму.
Вода в канистре была неожиданно холодной. До ломоты в зубах. Это хорошо.
Ивга ловила в ладони тугую, неэкономную струю; брызги мгновенно промочили ей свитер, но это плевать, свитер и без того пропал. Столько крови... Что за мерзкое лето, когда надо ходить в свитере. В прошлом году в это самое время стояла жара...
Простые мысли ни о чем были защитной реакцией. Ивга не сопротивлялась – думала о траве и об одуванчиках. О погоде, о скором дожде, о незамысловатом узорчике, нарисованном в уголке ее собственного носового платка. Купленного в галантерейном магазине два месяца назад...
– Что болит?
Болело, кажется, все. Но как-то нехотя, тупо. И при любом повороте головы темнело перед глазами.
– Что ж вы со мной возитесь? Сдайте в изолятор да и дело с концом...
– Приляг на спину. Платок на лицо.
Она выбрала место, где не было одуванчиков. Не хотелось тревожить белые шапки; раз собьешь – назад не вставишь...
– Очень больно было?
Нестерпимо, подумала она. Преодолевая головокружение, пожала плечами:
– Ерунда... Так, немножко...
Ее голову приподняли; через секунду ее затылок лег на жесткое и теплое. На чьи-то колени, причем в первый момент прикосновения ее будто дернуло слабым разрядом тока.
– Не дергайся... Так надо... Родители у тебя живы?
– Зачем...
– Просто так. Интересно.
– Мать. Я ей с полгода не писала.
– Не любишь?
– Люблю... Потому и... думала – устроюсь... тогда напишу, вроде как порадую...
– Может, она болеет? Может, ты ей помочь должна? Если не писала как ты знаешь, что она жива-здорова?
Ивга помолчала. С трудом подняла веки; в небе было пусто. Безоблачное бесптичье.
– Мне брат сказал... ну, в общем он хороший парень, надежный. Старший брат. Младший – тот лоботряс... Сказал – поезжай. Если объявишься – и тебе будет хуже, и всем. Ведьмы – они все безродные?
– Не все. Но большинство.
– Шестьдесят два процента?
Мимо прокатила машина. Чуть замедлила ход – но не остановилась.
– Назар не станет... никогда на мне не женится. Он не может жениться на ведьме. Это нормально. Вы ведь тоже не смогли бы.
Инквизитор чуть усмехнулся:
– Я... Я. Я бы смог. Наверное.
От удивления она даже чуть привстала. Слабость тут же взяла свое – Ивга опустилась обратно, пережидая головокружение.
– Скажи, Ивга. Ты помнишь, что ты мне говорила?
– Я приношу извинения, – выдавила она через силу.
– Извинения не приняты. Помнишь? Могла бы повторить?
Она помолчала.
– Нет. Я... забыла.
– А откуда те слова взялись, помнишь?
– Не знаю...
Кровь, которая совсем было остановилась, полилась опять. Ивга прижала к лицу мокрый платок.
Наутро Клав попросил прощения у Юлека Митеца. Обрадованный примирением, тот весь день стрекотал, как кузнечик, и делал Клаву множество мелких приятностей.
Клав не поехал в город. Честно отсидев занятия, он вернулся в комнату, улегся на койку поверх покрывала и крепко зажмурил глаза.
Вчера он чудом избежал гибели. Гибели нелепой и страшной, и, наверное, достаточно мучительной; фантазия его не скупилась на подробности, он шкурой чувствовал отголоски той боли, которая была уготована ему вчерашним стечением обстоятельств. Достаточно дурацким и странным стечением, надо сказать.
«Навы, как правило, общаются с людьми затем, чтобы убить. Уровнять, так сказать, шансы...»
Уровнять шансы. Вечно мокрые Дюнкины волосы... Интересно, она помнит, как нашла смерть... в воде? Что испытала при этом? Как болели, рвались легкие? Как корчили тело все новые судороги? Как хотелось кричать, но язык провалился в горло?..
И он тоже умер бы в воде. Другой смертью, но...
Хорошая парочка. Дюнка в купальнике, с прозрачными капельками, скатывающимися по плечам... И он, голый, в клочьях оплывающей пены. Парочка хоть куда...
Он сжал зубы. Чугайстры врали. Всякий палач ищет себе оправдания – казненный, мол, был удивительно мерзким субъектом... Нявки – не люди...
Это Дюнка не человек?!
И он заплакал от щемящего раскаяния.
Раскаяние придало ему силы. На рассвете следующего дня он уже целовал Дюнку в быстро теплеющие губы, и чувство вины перед ней было так велико, что даже не пришлось, как обычно, преодолевать барьер первого прикосновения. Дюнка была живая, Дюнка смотрела испуганно и влюбленно, и Клав сказал ей, что сегодня исполнит любое ее желание. Что хочет ее порадовать.
Дюнка захлопала ресницами. У Клава ком подступил к горлу – так давно он помнил за ней эту привычку. Знак растерянности, удивления, замешательства; хлоп-хлоп, сметаем пыль с ресниц. И какой круглый идиот сможет после этого поверить, что «это не люди. Пустая оболочка...»?!
У Клава свело челюсти. От ненависти к чугайстрам.
– Я хочу... – несмело начала Дюнка. – Я бы... на воздух. В лес... теперь весна...
Клав закусил губу. Город и пригород полны опасностей и врагов но бедная девочка, как она истосковалась в четырех облезлых стенах. Как ей душно и одиноко...
– Пойдем, – сказал он шепотом. – Погуляем...
За два часа дороги он устал, как за целый день непрерывного экзамена. Они трижды пересаживались из машины в машину, и путь их, будь он отмечен на карте, предстал бы замысловатой кривой – но зато на этом пути ни разу не встретился ни пост дорожной инспекции, ни отряд полицейской проверки.
Патруль чугайстров они видели только однажды, издали. Замерев и подавшись назад, Клав чувствовал, как в его руке леденеет, сжимается влажная Дюнкина ладонь; несколько долгих секунд светофор медлил, уставившись на примолкшую улицу одиноким желтым глазом, потом смилостивился и вспыхнул зеленым, и законопослушный водитель тронул машину, сворачивая прочь от патруля, а патруль, в свою очередь, повернул в противоположную сторону...
За городской чертой хозяйничала весна.
Они выбрались из машины на полпути между двумя кемпингами – и сразу же углубились в лес. Дюнка шла, высоко вскинув голову, подметая полами плаща первые зеленые травинки, и клетчатая кепка на ее голове смотрела козырьком в небо; Клав шагал рядом, чуть поотстав, и удерживался от желания закурить.