…не в правый уклон, а, скорее, в левый загиб. – Писатель в данном случае обыгрывает текст статьи «Искусство и правый уклон», помещённой в газете «Вечерняя Москва» от 2 марта 1929 года. В ней говорилось: «Никто [из комсомольцев] не спорил по существу – о правом уклоне в художественной литературе… Следовало бы, пожалуй, говорить не только о правом, но о левом уклоне в области художественной политики… О «левом» вывихе докладчик почему-то умолчал».
– Нет, не помилую… – В первой редакции: « – Бейте, граждане, арамея! – вдруг взвыл Иванушка и высоко поднял левой рукой четверговую свечечку, правой засветил неповинному… чудовищную плюху…
Вот тогда только на Иванушку догадались броситься… Воинственный Иванушка забился в руках.
– Антисемит! – истерически прокричал кто-то.
– Да что вы, – возразил другой, – разве не видите, в каком состоянии человек! Какой он антисемит! С ума сошёл человек!
– В психиатрическую скорей звоните! – кричали всюду».
Главы романа, дописанные и переписанные в 1934–1936 гг.
Белая магия и её разоблачение. – Написана в ноябре 1934 года, о чём есть запись в дневниках Е. С. Булгаковой от 8 ноября: «М. А. диктовал мне роман – сцену в кабаре».
И здесь вмешался в дело Аркадий Аполлонович Семплеяров. – За фигурой Семплеярова угадывается А. С. Енукидзе. Хотя фамилия Семплеярова как предполагаемого персонажа романа упоминается в черновиках 1931 года, в качестве действующего лица введена в конце 1934 года. И это не случайно. Как мы уже отмечали, в июне этого года Булгакову было отказано в поездке в Париж и Рим. Заявление же на выезд писатель подавал через Енукидзе. Видимо, Булгаков полагал, что Енукидзе не оказал, в лучшем случае, необходимую помощь в этом деле. Во всяком случае, любопытны следующие записи в дневнике Е. С. Булгаковой.
«1 мая… Прошение о двухмесячной поездке за границу отдано Якову Л[еонтьеву] для передачи Енукидзе. Ольга (Бокшанская – сестра Е. С. – В.Л.), читавшая заявление, раздражённо критиковала текст…
– С какой стати Маке (домашнее имя Булгакова. – В.Л.) должны дать паспорт? Дают таким писателям, которые заведомо напишут книгу, нужную для Союза. А разве Мака показал чем-нибудь после звонка Сталина, что он изменил свои взгляды?
4 мая… А сегодня М. А. узнал от Якова Леонтьева, что Енукидзе наложил резолюцию на заявлении М. А.: «Направить в ЦК».
Результаты рассмотрения в ЦК мы уже знаем.
Следует заметить, что в отношении Енукидзе Булгаков оказался провидцем: через полгода, 7 июня 1935 года, А. С. Енукидзе был исключён из партий, ему инкриминировали «политическое и бытовое разложение».
…про солнечный размах… писали? – Булгаков вновь возвращается к одной из центральных тем романа – к призванию писателя. Лицемерие и фальшь в писательском деле он рассматривал как духовное падение человека, не имеющее оправдания. Наиболее ярко эту мысль Булгаков выразил в образе писателя Пончика-Непобеды (пьеса «Адам и Ева»). Приведём ниже фрагмент из знаменитого монолога Пончика-Непобеды:
«Господи! Господи!.. Прости меня за то, что я сотрудничал в «Безбожнике». Прости, дорогой Господи! Перед людьми я мог бы отпереться, так как подписывался псевдонимом, но тебе не совру – это был именно я! Я сотрудничал в «Безбожнике» по легкомыслию… Матерь Божия, но на колхозы ты не в претензии?.. Ну что особенного? Ну мужики были порознь, ну а теперь будут вместе. Какая разница, Господи? Не пропадут они, окаянные! Воззри, о Господи, на погибающего раба твоего Пончика-Непобеду, спаси его! Я православный, Господи, и дед мой служил в консистории…»
…Иван этого не поймёт. – В следующей рукописной редакции («Князь тьмы»): «Гость сказал, что охотно объяснил бы Ивану сразу и тут же, но не сделает это только потому, что боится потрясти Ивана, а тот, как бы там ни было, психически явно ущербен».
– Я – мастер. – В 1937-1938 годах Булгаков возвращается к теме глав «Гроза и радуга» и «Полночное явление». См. «Приложения», глава «Явление героя» [>>>].
…не успел он дописать свой роман до половины, как… – Далее идёт авторское многоточие. Эту часть текста Булгаков дописал во второй полной редакции (предыдущее примечание).
Настал самый мучительный час шестой. – В последующих редакциях: «Солнце уже снижалось над Лысой Горой…» В публикуемой редакции Булгаков придерживается евангельского повествования.
…громадный щит с надписью на … языке «Разбойники»… – Булгаков не написал, на каком языке. Видимо, ещё размышлял и не пришёл к определённому решению. В следующей редакции: «…ехала повозка, нагруженная тремя дубовыми столбами с перекладинами, верёвками и таблицами с надписями на трёх языках – латинском, греческом и еврейском». То есть Булгаков повторил то, что записано в Евангелиях от Луки (23:38) и от Иоанна (19:20). Однако в последней редакции писатель вновь отошёл от евангельских повествований и изменил текст. Теперь он звучал так: «…ехали в повозке трое осуждённых с белыми досками на шее, на каждой из которых было написано «Разбойник и мятежник» на двух языках – арамейском и греческом».
…и поднял с земли нож. Но он не успел ударить себя. В следующей редакции безумное отчаяние Левия Матвея доведено писателем до крайней точки. Несомненно, на тексте отразилось и нарастающее год от года бессильное отчаяние самого автора. В этой, пока не опубликованной, редакции далее следовало:
«Осипшим звериным голосом он кричал о том, что убедился в несправедливости Бога и верить ему более не будет.
– Бог, ты глух! – рычал Левий Матвей, – а если ты не глух, услышь меня и убей тут же! Ну, убей!
И жмурясь, Левий ждал огня, который упадёт на него с неба.
Этого не случилось, и бывший сборщик податей в остервенении и затемнении ума решил продолжать бой с Богом.
По-прежнему не разжимая век, не видя окружающего, он кричал язвительные и обидные речи небу. Он кричал о полном своём разочаровании и о том, что существуют другие боги и религии. Да, другой бог не допустил бы того, чтобы человек с такими ясными глазами, как Иешуа, великий и добрый, в позоре был сжигаем солнцем на столбе.
– Я ошибался, – кричал охрипший Левий Матвей, – ты Бог зла, только Бог зла мог допустить такой позор! О, чистые, как небо Галилеи, глаза! Неужто ты не разглядел их? Или твои глаза закрыл дым из курильниц храма, а уши твои перестали что-либо слышать кроме трубных звуков священников? Ты Бог глухой, слепой, не всемогущий. Бог зла, ты чёрный Бог! Проклинаю тебя! Бог разбойников, их покровитель и душа! Проклинаю!
Тут что-то дунуло в лицо бывшему сборщику и зашелестело под ногами. Дунуло ещё раз, и тогда Левий, открыв глаза, увидел, что всё в мире, под влиянием ли его проклятий или в силу других причин, изменилось. Солнце исчезло; не дойдя до моря, в котором тонуло каждый вечер. По небу с запада поднималась грозно и неуклонно, стерев солнце, грозовая туча. Края её уже вскипали белой пеной, чёрное дымное брюхо отсвечивало жёлтым. Туча рычала, огненные нити вываливались из неё. По дороге, ведшей к Ершалаиму, гонимые внезапно поднявшимся ветром летели, вертясь, пыльные столбы.
Левий умолк, стараясь сообразить, принесёт ли гроза, которая сейчас накроет Ершалаим, какое-либо изменение в судьбе несчастного Иешуа. И тут же, глядя на нити огня, чертившие под тучей, решил просить у Бога, чтобы молния ударила в столб Иешуа. В испуге и отчаянии глянул на небо, в котором стервятники ложились на крыло, чтобы уходить от грозы, в испуге подумал, что поспешил с проклятиями и заклинаниями, и Бог не послушает его.
Повернулся к дороге, ведущей на холм, и, забыв про тучу и молнию, приковался взором к тому месту, где стоял эскадрон. Да, там были изменения. Левий сверху отчётливо видел, как солдаты суетились, выдёргивая пики из земли, как набрасывали на себя плащи, как коноводы, бежа рысцой, вели к дороге лошадей.