Буржуазные достоинства, несомненно, преувеличиваются, особенно буржуазией, а иногда и ее друзьями. Но для остальных результаты хвастовства добродетелями не так уж плохи. Вспомните поздние пьесы Ибсена, новаторского драматурга буржуазной жизни. Управляющий банком Хельмер в пьесе "Кукольный дом" (1879 г.) называет своего клерка, уличенного в подлоге, "морально опустившимся", "морально сломленным". Высказывания Хельмера на протяжении всей пьесы насыщены этической риторикой, которую мы привыкли называть "викторианской". Она также является "буржуазной". Жена Гельмера Нора, риторика которой пропитана той же этикой, но не столь деловита, совершает то же самое преступление. Однако она совершает его ради спасения жизни мужа, а не как клерк - ради аморальной, по ее мнению, выгоды. К концу пьесы Нора уходит от Хельмера - шокирующий поступок для норвежской буржуазии 1879 года, потому что она понимает, что он инстинктивно не стал бы соблюдать этику любви, защищая ее от последствий подлога, совершенного ради любви, а не ради выгоды. В конце концов, в кукольном домике нет удовлетворения. У этичной буржуазии, которой посвящены почти все пьесы Ибсена после 1876 года, а также пьесы Артура Миллера и романы Филипа Рота, есть сложные обязанности. Но в любом случае буржуазия целыми днями говорит о добродетели, восхищается ею, а иногда и достигает ее.
Иными словами, изначальные и поддерживающие причины современного мира были этическими, а не материальными. Они заключались в широком распространении двух простых идей: новой либеральной экономической идеи свободы для простых людей и новой демократической социальной идеи достоинства для них. Эти две взаимосвязанные и абсурдные этические идеи - единственным словом для них является "равенство", уважение и законность, а их теорией - либерализм - привели к пароксизму улучшения.
Такое равенство, понятно, не следует понимать в том смысле, в каком его понимали некоторые представители французского Просвещения, - как равенство материального результата. Французское определение - это то, что сегодня нерефлексивно используют в своих спорах и левые, и правые: "Вы не построили это без помощи общества, поэтому нет оправдания неравным доходам". "Вы, бедняки, недостаточно добродетельны, поэтому ваши требования уравнительных дотаций необоснованны". Но более фундаментальное определение равенства, особенно восхваляемое в Шотландии XVIII века после того, как там пробудились от догматической дремоты, - это эгалитарное мнение людей друг о друге, будь то уличный грузчик или философ-моралист. Адам Смит, пионер эгалитаризма в этом смысле, описывал шотландскую идею как "предоставление каждому человеку возможности преследовать свои интересы своим собственным путем, в соответствии с либеральным планом равенства, свободы и справедливости".
Было бы хорошо, bien sûr, если бы в обществе, построенном по шотландскому и либеральному плану, было достигнуто французское и пикеттианское равенство материальных результатов. И на самом деле, как это ни удивительно для некоторых, это в значительной степени так и есть. По единственному релевантному этическому стандарту большинство людей в либеральных странах имеют основные права человека и базовые удобства в виде антибиотиков, жилья и водопровода, что является комплиментом удивительному улучшению, исходящему от свободы и достоинства простых людей. Принуждение к равенству результатов с помощью государственного насилия, в нелиберальном, "французском" стиле - срезание высоких маков, зависть к глупым побрякушкам богатых, воображение, что разделение доходов так же эффективно для помощи бедным, как разделение пиццы для приятной вечеринки среди друзей, отношение к бедным как к грустным детям, которых нужно подталкивать или принуждать мандаринами духовенства - часто, как мы убедились, дорого обходится в ущерб свободе и достоинству и замедлению улучшения. Не всегда, но часто.
Энтони Уотерман, историк экономической мысли, отмечает, что как только сторонники равенства по французскому образцу отходят от своего парусного плана, согласно которому неравенство - это просто зло, они упираются в последовательную скалу (на которой Джон Ролз в 1971 г. установил маяк): "С точки зрения экономической эффективности, всегда ли неравенство [по французскому определению] является плохим явлением? Не может ли оно иногда приносить социальные выгоды, на фоне которых зло, о котором оно сообщает, должно быть компенсировано? [Если так, то мы должны иметь то, что радует сердце каждого экономиста [Самуэльсона]: проблему оптимизации." Уотерман указывает, что конкуренция за "позиционные блага", такие как высшее положение в Гарварде, конкуренция, неизбежно неэгалитарная по своему результату, может, как утверждали Смит и другие либералы XVIII в., приносить пользу всему обществу. По выражению Смита, она "возбуждает и поддерживает в постоянном движении промышленность человечества". В историческом плане внедрение шотландского плана равенства свободы и достоинства, начиная с экономической свободы буржуазии, регулярно приводило, как в истории Гонконга, Швеции и самой Франции, к поразительному улучшению и равенству подлинного комфорта. Бедные приобрели автомобили, горячую и холодную воду в кране и цветные телевизоры, которых в прежние времена не было даже у богатых, получили политические права и социальные достоинства, которых в прежние времена не было у всех, кроме небольшой части богатых.
Идеи равенства привели к другим общественно-политическим движениям, не отличавшимся единообразным одобрением. Ханна Арендт в 1951 году заметила, что "равенство условий ... [является] одним из величайших и самых неопределенных начинаний современного человечества" За столетие до этого то же самое говорил Алексис де Токвиль. И у шотландского равенства есть суровая, даже трагическая сторона. Оно подразумевает равное вознаграждение за равные заслуги на рынке, где другие, в силу свободы договора, также могут конкурировать. Как сказал Джон Стюарт Милль в работе "О свободе", "общество не признает за разочарованными конкурентами никакого права, ни юридического, ни морального, на иммунитет от такого рода страданий; и оно считает необходимым вмешиваться только тогда, когда для достижения успеха используются средства, разрешение которых противоречит общим интересам, а именно: мошенничество, предательство и сила". Однако в реальном мире, к несчастью, если бедные хотят подняться, волшебной альтернативы такой конкуренции не существует. Непродуманный и недокапитализированный зоомагазин, в который владелец вкладывает душу, разоряется. В том же районе в полуквартале от филиала крупнейшей в Чикаго сети больниц открывается маленький независимый кабинет неотложной медицинской помощи, который, похоже, обречен не выдержать испытания добровольной торговлей. Хотя проверка бизнес-идей в условиях добровольной торговли, безусловно, необходима для улучшения экономики (как и неденежные проверки для улучшения искусства и спорта, науки и образования), такие неудачи вызывают глубокую печаль, если вы испытываете хоть малейшую симпатию к человеческим проектам или к людям. Но, по крайней мере, зоомагазин, клиника, Edsel, Woolworth's, Polaroid и Pan American Airlines проходят один и тот же демократический тест по профессии: Продолжают ли клиенты добровольно приходить? Растет ли реальный доход?
Все мы можем по принуждению государства, подкрепленному монополией на насилие, остаться на тех же рабочих местах, что и наши предки, вечно "защищенными", хотя и с зарплатой 3 долл. в день. Или же за счет налогов, взятых дополнительным государственным принуждением, мы могли бы без всякой проверки субсидировать новые виды деятельности путем добровольной торговли, "создавая рабочие места", как гласит антиэкономическая риторика. Даже если не принимать во внимание их непосредственный эффект, заключающийся в том, что национальный доход постоянно остается ниже, чем мог бы быть, такие всегда популярные планы - не говоря уже о предосудительном характере насильственного принуждения, которого они требуют, - редко работают в долгосрочной перспективе на благо бедных или остальных людей. Учитывая то, как на практике ведет себя правительство несовершенных людей, "защита" и "создание" рабочих мест часто не достигают своих благостных и щедрых целей. Защита и создание рабочих мест переходят в руки фаворитов. Например, законы, обязывающие нанимать на работу представителей меньшинств или женщин, как правило, приводят к появлению фальшивых предприятий, на самом деле управляемых белыми мужчинами. В обществе, управляемом белыми мужчинами или наследственными лордами, членами кланов или чиновниками коммунистической партии, или даже избирателями, не ограниченными неудобным временем голосования и удостоверениями личности, неравные и невольные вознаграждения, получаемые в результате обхода теста торговли, достаются привилегированным. Привилегированным это удается.
Двойные идеи свободы и достоинства, обобщенные в виде шотландского равенства - политического либерализма в определении середины XIX века, - как причины Великого обогащения оказались важнее любых новых материальных стимулов, реальных или надуманных. Новые идеи имели большее значение, чем войны, торговля, империя, финансовые рынки, накопление, высокая зарплата или наука. Буржуазная переоценка привела к буржуазной сделке: "Позвольте мне творчески разрушить старые и плохие способы ведения дел, косы, телеги с волами, масляные лампы, пропеллерные самолеты, кинокамеры и фабрики, лишенные высокотехнологичных роботов, и я сделаю вас всех богатыми".