Иными словами, трилогия выступает против одержимости экономистов и их противников только благоразумием. В рамках экономики она выступает против сомнительного с фактической точки зрения утверждения правых политиков о том, что технологическое совершенствование происходит автоматически благодаря частной собственности. И против сомнительного с логической точки зрения утверждения левых политиков о том, что совершенствование происходит автоматически благодаря искусственно завышенной заработной плате.И то, и другое экономисты Фридрих Хайек и Вернон Смит, среди прочих практиков гуманомики, называют "конструктивистским", в отличие от "экологического" В освобождении человеческого творчества от древних оков в XVIII и, особенно, XIX веках было мало конструктивистского, автоматического, материального, самуэльсоновского, марксистского, институционального или предсказуемого. Все слава богу, что в добровольном обмене электроэнергии на хлеб или труда на врачебные услуги, разрешенном новыми социальными и политическими идеями, было достигнуто улучшение.
Мы возвращаемся, как видите, к первому тому и буржуазным добродетелям, и особенно к новому восхвалению в XVIII веке коммерческих добродетелей в восприятии других людей. Современный мир был создан в результате медленной революции в этических представлениях о добродетелях и пороках, в частности, благодаря гораздо более высокому, чем в прежние времена, уровню терпимости к проверенному торговлей прогрессу - позволению людям заключать взаимовыгодные сделки, и даже восхищению ими за это, и особенно восхищению ими, когда они, подобно Стиву Джобсу, воображают, что добиваются большего. Заметим еще раз: речь идет о социологии, а не о психологии. За терпимость к торговле и улучшению выступала сначала сама буржуазия, а затем, что более существенно, и духовенство, которое в течение столетия до 1848 г., как я уже отмечал, восхищалось экономической свободой и буржуазным достоинством и ради этого готово было пожертвовать жизнью, состоянием и священной честью. После 1848 года в таких странах, как США, Франция и Япония, основная масса простых людей постепенно пришла к согласию. Однако к тому времени, как я уже отмечал, большая часть авангарда клерикалов во всем мире решительно выступила против буржуазии, встав на путь фашизма и коммунизма ХХ века. Однако в более удачливых странах, таких как Норвегия или Австралия, буржуазия впервые была признана многими людьми приемлемо честной и на самом деле оказалась приемлемо честной под новым социальным и семейным давлением. К 1900 г., а тем более к 2000 г., переоценка буржуазии сделала большинство людей в целом ряде мест, от Сиракуз до Сингапура, очень богатыми и довольно хорошими.
Можно утверждать, как это делает Джоэл Мокир, что для улучшения ситуации важно изменение мировоззрения технической элиты. В эссе, написанном им недавно совместно с историками экономики Кормаком О Градой и Морганом Келли, это выражается следующим образом: "В первую очередь важны были высококвалифицированные механики и инженеры [Британии], которые, возможно, не составляли значительной части рабочей силы". Если говорить о непосредственной причине, то, конечно, он прав. Герои Мокира - это "3-5% рабочей силы по уровню квалификации: инженеры, механики, фрезеровщики, химики, часовщики и прибористы, квалифицированные плотники и металлисты, колесники и другие подобные рабочие" Вряд ли такие революционные машины для массового производства деревянных винтов и гаек-болтов могли появиться без таких людей, как Генри Модслей (1771-1831), уже получивших образование в области создания машин. Двадцатидвухлетний студент экономического факультета, некто "Дональд" Макклоски, нашел уморительным замечание историка токарного станка, доктора Хольтцаппеля: "Мистер Модслей почти полностью перешел от старой несовершенной и случайной практики изготовления винтов ... к современному точному и научному способу, которого теперь обычно придерживаются инженеры; он занимался винтом с большим или меньшим рвением и с огромными затратами до самой своей смерти в 1831 г." Но Хольтцаппель был прав и подтверждает аргумент Мокира о том, что крошечная элита имела значение и что извлечение прибыли не было ее основным мотивом.
Но откуда взялась такая техническая элита с ее образованием, пылом и затратами? И в Голландии, и в Британии, и в США она появилась из простых людей, освободившихся от древнего подавления своих надежд. Такое освобождение - единственный способ создать достаточную массу технически грамотных людей, ориентированных не на редкую роскошь или военные победы, а на обычные товары мирного времени для основной массы простых людей - железные мосты, химическое отбеливание, плетение шерстяных тканей на станках, приводимых в движение падающей водой. Проблема, скажем, во Франции XVIII в. заключалась в том, что инженерами становились младшие сыновья крупной знати, например Наполеона, получившие образование для военной карьеры. В Великобритании, напротив, перспективный парень из рабочего класса мог стать буржуазным мастером новых машин и новых институтов, инженером или предпринимателем. Или, по крайней мере, он мог стать неплохим часовщиком или механиком прядильных машин. В Великобритании и ее ответвлениях карьера предприимчивого буржуа или квалифицированного рабочего, по примеру наполеоновской армии или флота Нельсона, была открыта для талантов. Джон Харрисон (1693-1776 гг.), изобретатель морского хронометра, который решил машинным способом проблему определения долготы в морских просторах, вопреки высокомерному требованию элиты решать ее на небесах с помощью элитной астрономии, был сельским плотником из Линкольншира. Его первые часы были сделаны из дерева.³² Точно так же Модслей, создатель винтовой машины, который был на два года моложе Наполеона и на тринадцать лет моложе Нельсона, начал работать в двенадцать лет, заправляя патроны в Королевском арсенале, затем стал кузнецом, а к восемнадцати годам - слесарем и т.д. Британский рабочий носил в своем рюкзаке эстафету фельдмаршала промышленности.
Мокир принимает за данность структуру, которая на самом деле имела яркую современную историю, историю, движимую новой и странной этикой человеческого равенства, свободы в законе и достоинства в уважении. Экономический историк Карин ван дер Бик считает, что поддерживает Мокира, когда убедительно доказывает, что "инновации и технологические изменения, происходившие в Англии XVIII века, увеличили спрос на этих высококачественных механических рабочих" Но ее аргумент противоположен аргументу Мокира, который заключается в том, что причиной улучшения стало предложение. Я утверждаю, что совершенно новый этический контекст заставил спрос на инженеров и предпринимателей вырасти в собственном предложении, когда пыл и возможности сделали это предложение достойным. Сами возможности возникали из нового равенства в законе и в обществе, поощряя новые идеи для голландской оптовой торговли или новые идеи для английской угледобычи. Новое либеральное, пусть и частичное, равенство в Голландии, Великобритании и особенно в США - при всех сохранившихся грехах гордыни, снобизма и рабства - позволило многим обычным и необычным людям получить шанс. В результате этого "пробы" историка экономики Питера Матиаса в "Великом обогащении" произошел настоящий взрыв идей: например, о нитроглицерине, динамите, гелигните, тротиле и С-4.
Можно утверждать, как это делает французский экономист Томас Пикетти и большинство экономистов, что рост зависит от накопления капитала, а не от новой идеологии и лучших идей, которые эта идеология поощряет, и уж тем более не от этики, поддерживающей эту идеологию. Пикетти, как и многих американских высоких либералов, европейских марксистов и традиционных консерваторов, раздражают именно этические притязания современных руководителей компаний. Боссы, пишет он, оправдывают свои экономические успехи, делая "основной упор на свои личные заслуги и моральные качества, которые они описывают [в опросах] с помощью таких терминов, как строгость, терпение, работа, усилия и т.д. (а также терпимость, доброта и т.д.)."По словам экономиста Дональда Будро, "Пикетти предпочитает более честное, по его мнению, обоснование сверхбогатства, которое предлагают элиты в романах [консерваторов] Остин и Бальзака, а именно: такое богатство необходимо для комфортного образа жизни, и точка. Никаких самовосхвалений и психологически успокаивающих рационализаций у тех сквайров и их дам начала XIX века!" Поэтому Пикетти с удовлетворением отмечает с консервативно-прогрессивной высоты, что "герои и героини романов Остен и Бальзака никогда бы не сочли нужным сравнивать свои личные качества с качествами своих слуг". На что Будро отвечает: "Да, буржуазные добродетели не были в начале XIX века так широко известны и почитаемы, как они стали известны и почитаемы позднее. Мы должны быть довольны тем, что сегодняшние [очень] высокооплачиваемые рабочие хвастаются своими буржуазными привычками и добродетелями, и тем, что рабочие - наконец-то! - понимают, что иметь такие добродетели и действовать в соответствии с ними - достойно".
Теория большого богатства, которую исповедуют крестьянство и пролетариат, а также их сторонники из числа левых клерикалов, не пустынна в силу удачи или воровства. Аналогично, теория большого богатства, поддерживаемая аристократией и их соистязательными поборниками среди правого духовенства, пустынна по наследству, которое само оправдывается древним везением или воровством, наследством, которое мы, кровные аристои, должны получить без психологически утешительных рационализаций. Напротив, теория большого богатства, которую исповедует буржуазия и ее друзья, либеральные экономисты, такие как Смит и Милль, Фридман и Будро, пустынна благодаря умению этично, без силы и обмана, поставлять то, что люди готовы купить.