«Наверное, тоже героем себя воображает», — подумала я с неприязнью и спросила:
— А почему же вы повар, а не тракторист, раз они герои?
Но тут молчавшие мама и тетя Зита накинулись на меня.
— В нашей спокойной кухне с водой в кране и то, ты думаешь, легко обед готовить? — сказала мама.
— Дома провозишься, — поддержала тетя Зита, — а ты представь, что он на такую ораву должен приготовить и в таких условиях. Тут на тракторе легче наверняка работать.
— Да не легче — труднее приходится трактористам.
Борис Сергеевич ответил раздраженно. Мне почему-то захотелось с ним не соглашаться. В конце концов, могу я высказать свое мнение?
— По-вашему, если приходится трудно, это уже геройство? А кто же тогда люди, влезавшие в огонь, чтобы спасти человека? Конечно, похоже на битву. Будто по полю идут танки, а не тракторы. Только знаете, в танки стреляли, бросали гранаты и никто не знал, выйдет ли он живым с поля боя. А тут каждый тракторист знает: как бы он ни устал, он останется жив, отдохнет… Вот я знаю: один человек боролся с верблюдом и тот его чуть не разорвал. Человек не знал, будет он жив или верблюд его убьет. Он, по-моему, герой.
— Кира, остановись! Это разные вещи. Ты не понимаешь.
— Мама, мне нельзя спрашивать? Я хочу понять.
По-моему, тетя Зита сказала правильно:
— Борис Сергеевич там работает и просто благородно отзывается о своих товарищах.
— Кажется, я понял, о чем Кира спрашивает, — сказал Борис Сергеевич. — Есть у нас один казах. Работает механиком. Осматривает тракторы, перегоняет их при нужде. В общем, машины знает хорошо. Как-то к нашим палаткам ночью прибрели верблюды. Три штуки. Не знаю, то ли свадьба у них верблюжья была, то ли им не понравилось у нас что-нибудь, только один верблюд просто взбесился. Увидит, что человек хочет из палатки выйти, — бегом туда: ревет жутким голосом, с морды слюна пеной падает, по палатке головой лупит, лягает, потом зубами схватил и потащил. Не знаю, чем бы это кончилось.
— Они очень опасные, мы с мамой видели, — сказала я.
— Я доскажу, можно? Но тут к верблюду подошел казах. Верблюд прямо осатанел от ярости: заревел еще громче, пасть как-то набок перекосил — мне все казалось, что он казаху хочет откусить голову. А мы, все здоровые парни, из палаток, как мыши из нор, выглядываем, а выйти помочь никто не решился. Потом многие сознались, что просто животный страх напал. Прямо ужас перед чудовищем какой-то. Казах бросил перед верблюдом свою куртку, и зверь стал на ней плясать. Пока верблюд плясал, — а мы не сразу поняли, что он просто в ярости топчет вещь, пахнущую человеком, — казах подошел к верблюдицам и повел одну в степь. Вторая пошла за ним сама. Скоро верблюд заметил, что самки уходят, и погнался за ними. Мы подумали, что казаху будет конец, единственное ружье оказалось разобранным…
— Вы извините, — сказала мама, — но мы знаем, как опасен верблюд в ярости. Вы хотите сказать, что казах — герой? У вас, действительно, все герои.
— Я хотел сказать, что казах справился с верблюдом. Вернулся целый и стал героем дня. Но когда казаха попросили подменить заболевшего тракториста, он согласился, но смог просидеть за рулем только пять часов — потом потерял сознание, не выдержал. А ребята работают по десять и больше часов. Юра Казаков иногда и по пятнадцать.
— Борис Сергеевич, — сказала тетя Зита, — у вас на Алтае есть знакомая бабка? Я давно хотела спросить.
— Есть, конечно. Какой-то удивительный вопрос. Соседка есть старенькая. У жены бабушка жива. Да много…
— Ну, будто не понимаете? Вы не стесняйтесь. Бабка-травница. У вас такая нежная кожа, будто только родились. А в таких условиях, как вы говорите, где люди сознание от работы теряют, сохранить такой цвет лица без специальных мазей…
Борис Сергеевич растерялся. Мама никак не могла поставить в правильное положение ручку на двери, чтобы выйти. Я стояла возле нее, тоже готовая удрать.
— За кого же вы меня принимаете? — брезгливо спросил Борис Сергеевич.
— Рецепт. Скажите рецепт. — Тете Зите явно было неловко, но она не хотела отступать.
Борис Сергеевич вдруг улыбнулся с жалостью:
— Рецепт я вам сразу сказал, вы просто не обратили внимания.
— Тысячу раз извините мою навязчивость, но мы женщины в определенном возрасте.
Я готова была укусить тетю Зиту за слово «мы». Я никогда не буду так жалко выпрашивать средства, чтобы молодеть.
— Моя бабушка и без мазей красивая! Мажьтесь сами, нам не надо! — крикнула я.
Борис Сергеевич расхохотался, прижимая к лицу рукавицы. Но тут же прекратил смеяться. И сказал серьезно:
— Рецепт я вам напомню, только надеюсь, что вы им не воспользуетесь. Я ошпарился. Заливал воду в раскаленный радиатор машины Юры Казакова и ошпарился. Кожа на лице слезла. Эта, розовая, — новая кожа. Старая меня больше устраивала, новая очень болит.
Тетя Зита даже не скрывала, как расстроилась. Она смотрела на краешек стола, и я поняла, что она может заплакать.
Дверь, приоткрытая мамой, от толчка поезда отъехала до конца. Борис Сергеевич вышел. Мне очень понравилось, что он сообразил выйти. Тетя Зита достала платок.
— Зита, брось ты. У тебя нормальное, свежее лицо. Что ты выдумываешь про себя?
— Мне скоро сорок лет. Ну поверь, совсем недавно было двадцать, я не заметила, как время ушло.
Тетя Зита вдруг запела тихонько-тихонько:
Ну ж ты молодость
Моя молодецкая,
Не видела я тебя,
Когда ты прошла,
Миновалася,
Со лица красота
Да потерялася.
— Это моя мама пела, — сказала тетя Зита. — Она много песен знала. А с мазью — так, ерунда, конечно. Ничего в жизни путного не сделала, решила лицо обновить. У тебя хоть дочь есть. И не вздумай жалеть меня. Рассказывай про телят ей, про верблюдов…
Последние слова тетя Зита сказала со злостью и вышла.
— Ну дела, — сказала мама.
— Ты с ней с какого класса училась?
— Недавно, два года, как познакомились. Бабушка ее не любит, я и придумала, что со школы… Она хорошая, про травы много знает. Путешествует много. Мне интересно с ней…
— Папа к нам приедет?
— Ты уже спрашивала. Я очень хочу быть хозяйкой. Сама. Хоть раз в жизни пожить самостоятельно. Чтобы были мои вещи: стол, шкаф, вилки. Я хочу почувствовать себя взрослой. Да, да, не удивляйся: мне скоро, лет через пять, будет сорок лет, а я до сих пор боюсь нечаянно хлопнуть дверью или разбить чашку. Мне очень хочется иметь свои цветы, кошку и не старинный, а простой шкаф, под которым легко вытирать пыль. Ты только не думай, я хорошо отношусь к бабушке и уверена, что она к нам приедет. Просто каждый взрослый человек должен иметь свой дом, свое дело. Ты поняла?
Тетя Зита и Борис Сергеевич вернулись спокойно, будто глупого разговора про мазь между ними не было.
— Скоро приедем. Часиков в восемь будем дома, — сказал Борис Сергеевич.
В вагоне зажгли свет, от этого за окном стало совсем темно.
А далеко, у горизонта, светились вереницами бесчисленные фары тракторов.
В Барнауле авто- и железнодорожный вокзалы рядом. Мама и тетя Зита, обложенные вещами, сидят на скамейке между вокзалами и спорят, а я стою возле них и смотрю вслед Борису Сергеевичу и его жене. Рядом с женой Борис Сергеевич кажется высоким, но не только потому, что она ниже ростом. При встрече с прохожими Борис Сергеевич, словно опасаясь, что его жену могут толкнуть, вытягивается и распрямляет плечи. Мне обидно, что они забыли про нас, и еще грустнее, что я их никогда больше не увижу. Людей, даже на вокзале, мало, не только по сравнению с Москвой, но и с крупным пригородом Ленинграда, например городом Пушкином в летнее время. Я вижу часть широкой улицы с большими деревьями, красивый дом на углу. Определять, красив ли дом, меня научил дядя Женя. «Возьми мысленно здание, поставь его на большой холм и окружи лесом, только дорогу перед фасадом, конечно, расчисти. Если строение своим видом будет портить лес, значит, оно плохое». Мне такая игра нравится, и я часто переношу дома в лес, к озеру, на болото. Обсаживаю елками, кленами, чаще всего липами.
Сейчас я перенесла здание на берег пруда с утками, пустила пастись возле клумбы с красными цветами белую лошадь. Но то, как здание стояло на самом деле, мне нравилось больше, чем в моем воображении, и я вернула его на свое место.
— Я начинаю жалеть, что поехала, — говорит мама.
— Мне необходима канистра, понимаешь? Она нас очень выручит первое время, понимаешь?
— Ты представляешь, сколько придется из-за нее тащиться? — возражала мама. — Мне Киру жалко.
— Да Кире на автобусе в сотню раз интереснее ехать, чем самолетом. Правда, Кира? Представляешь, из Барнаула на автобусе? Самолетом мы ничего не увидим.
Берет у тети Зиты был надвинут на лоб, на носу блестели крупные капли пота. Она будто спрашивала у меня, как у маленького ребенка: какую игрушку тебе купить? Автобусик или самолетик?
Я взглянула на маму.
Ее явно не интересовало мое мнение. Она смотрела на сквер за дорогой. Там видны были высокие каменные плиты, к ним поднимались по ступенькам люди.
— Изольда, мы летим самолетом, или я вернусь домой, — решительно сказала мама.
Я представила встречу с Сережей. «Вас так долго не было. Целых три дня». Нет, он бы ничего не сказал, просто усмехнулся. Прищурил бы глаза и усмехнулся. Молча.
А что бы я смогла рассказать о нашем путешествии?
Вместо Москвы видела какого-то поросенка в квартире. И еще проехали место, где работает брат нашего школьного товарища. Потом взрослые поспорили, лететь или ехать, не договорились — вот мы и вернулись.
Тетя Зита помолчала, опустив голову, потом нехотя согласилась:
— Наверное, ты права, дорога автобусом будет утомительной, летим. Только мне в Горно-Алтайске придется проваляться. Резкую смену давления не все здоровые-то люди легко переносят, что говорить про больных.
— Прости, Зита, — сразу уступила мама, — я эгоистка.
Оставив меня с вещами, они ушли в автобусную кассу. В чем-то местные люди отличались от привычных мне ленинградских жителей. Я разглядывала прохожих, стараясь уловить это различие. Вроде одеты они были так же, как и у нас: кто понаряднее, кто попроще. Может быть, здесь меньше спешили и толкались и в этом различие? Или здесь более загорелые, свежие лица? В воскресенье утром у нас тоже не так людно и загорелых немало. Только когда я перестала сравнивать людей из таких далеких друг от друга городов, мне показалось, я поняла в чем дело: меня замечали здесь. Вот прошла пожилая женщина в цветастой кофточке. Голубые цветочки, голубые глаза на сильно загорелом лице. Пока шла мимо, она все смотрела на меня, вскользь окинула взглядом вещи и опять взглянула на меня. Она словно спрашивала взглядом: «Кто ты? Приехала или собираешься уезжать? Почему одна?»