— Майор, вы, наверное, думаете, что я не знаю свой народ? Нет, голубчик, я знаком с Россией не понаслышке, не по балам да книгам. Вы думали, я не догадаюсь, что эта камера для благородных?.. Не получилось, майор, я не слепой и вижу, что тут и посуда оловянная, и койка у каждого своя, и подушки волосяные. Так что ваша хитрость не удалась, придется вести нас в камеры, где содержатся самые что ни есть низкие люди. И не надо ничего скрывать, со мной это бесполезно.
Смотритель опешил и залепетал извиняющимся тоном:
— Как же туда с дамами? Там, извините, вонь. Да и дерзят они, ваше превосходительство. Народ-то все отчаянный.
— Дамы, если конфузятся, могут подождать на воздухе. — Графу очень хотелось, чтобы они пошли все же с ним и увидели, как он умеет обходиться с преступниками. — Остальные за мной.
Все потянулись на двор. Генерал теперь сам выбрал арестантскую казарму около южной стороны забора и направился к ней. Смотритель все же забежал вперед и суетливо закричал в полумрак сарая:
— Встать! Живо, живо. А ну, поднимайтесь, хамье, генерал с вами говорить будет.
Из дверей дохнуло теплом, гнилой рыбой и человеческим потом. Вслед за солдатами господа и дамы вошли вовнутрь и теперь жались возле стен, задыхаясь от зловония. Генерал сообразил, что здесь бравость следует поубавить.
— Пусть, кто хочет, сидит, — окинув взглядом трехъярусные нары, с которых с ленцой слезали арестанты, разрешил он.
Теперь надо было завоевать расположение каторжников, и генерал, посуровев голосом и очами, набросился на смотрителя:
— Отчего это безобразие? Думаете, раз они преступники, то могут не дышать? У вас тут все пропахло квашеной капустой. Сейчас же проветрите.
— Осмелюсь доложить вашему превосходительству, померзнут все, коли проветривать. Да и привыкшие они к запаху, не жалуются.
— Не говорите глупостей, майор. Лучше бы научили своих поваров делать квашеную капусту в порошке по методу Массона. Тогда у вас будет и чистота, и свежий воздух. Или опять спорить будете? Неужто я непонятно говорю?
— Будет исполнено, ваше превосходительство. Мы свое место завсегда знаем, а потому премного благодарны, что нас вразумляете, — вытянув руки по швам и щелкнув каблуками, подобострастно ответил смотритель.
«Пусть себе забавляется, — подумал майор о генерале. — Его небось жизнь-то ни разу не крутила, не ломала, раз гнилую селедку с капустой путает».
— Я проверю, — уже дружелюбно предупредил генерал, умилостивившись трепетом майора.
А к Лукину подошел, как он представился, бывший чиновник — сорокалетний мужчина в сермяжных штанах, латаном халате и котах на босу ногу. Его черные как уголь глаза беспрестанно метались. Он, вертясь, заговорил тоненьким голоском:
— Позвольте папиросочку, ваше высокоблагородие.
Высокоблагородием еще никто Лукина не называл, и он, совсем забыв, что перед ним преступник и его надо страшиться, достал папиросы.
— Давно не видал-с порядочного обхождения. — Бывший чиновник раскурил папиросу и теперь тщательно держал ее между пальцами. — Приятно-с. А тут мужики, извините, грубость-с. А я и сам, ваше высокоблагородие, в прошлом бла-ародный был чиновник.
— И че? — с любопытством перебил Лукин.
— Позвольте еще папиросочку… Впал в отчаянность и придерживался крепких напитков. А сами понимаете, можно и голубицу оклеветать, если захотеть. А когда еще причина женского пола-с есть, то точно оклевещут… Ах, как приятно, как приятно видеть бла-ародных господ! Да еще с бла-ародными дамами…
Но тут бывший чиновник, увидев, что смотритель бросил на него грозный взгляд, быстро ретировался к нарам.
В это время генерал подошел к стоявшему около нар неказистому старику в сермяге, седому как лунь.
— За что сидишь?
— Премного доволен, премного доволен, ваше высокоблагородие, — неустанно кланяясь, забормотал старик. Лицо его было безмятежно, безразлично ко всему миру.
— Его превосходительство перед тобой, а не благородие, дурак, — поправил старика смотритель.
— Оставьте его в покое, майор. Ему уже не под силу отличить генерала от штаб-офицера. — Генерал милостиво улыбнулся, возгордись в душе своим всепрощением, и, развернувшись к дамам, пояснил по-французски: — Вот с подобным мужичьем, по развитию недалеко ушедшим от скотины, нам приходится постоянно общаться и на их зло отвечать добром. Бедная Россия!
Несколько арестантов, сидевших на втором ярусе нар, вдруг захохотали.
— Что гогочете? — строго спросил смотритель.
— Его превосходительства слова ребятам перевожу, — с ухмылкой ответил арестант с опухшими глазами, которого товарищи прозвали Чернявым.
Генерал бросил на него пронзительный строгий взгляд, но, встретившись с наглым и беззаботным, не выдержал и закричал:
— Встать! Всем встать!
Арестанты поднялись — одни удивленные, другие устрашенные нервической несдержанностью большого начальника. Последним спустился с нар Чернявый. Он предстал перед господами в неизмеримо широких бродяжьих штанах, арестантском армяке, ловко заброшенном на плечо, и дырявой шляпе, ухарски торчавшей на макушке. Глаза его горели насмешкой и презрением, а в гнилых зубах он не переставал мусолить травиночку. Именно эта травиночка более всего выводила из себя генерала, но кричать на арестантскую мразь во второй раз он посчитал при дамах унизительным. Ничего, случай расправиться с дерзким каторжником представится.
— За что наказан? — обратился генерал к смотрителю.
— Убивец.
Генерал с радостью, что предчувствие не обмануло его в оценке этого мерзкого типа, глянул на дам. Они уже были готовы ринуться прочь из темницы. Первый раз в жизни им довелось увидеть убийцу, увидеть такую грязную и мрачную комнату. Развешанные кругом тряпки и грязные бродяжьи мешки, разложенные на нарах истертые полушубки и кошмы, разбросанные по углам грязные деревянные ложки и глиняные плошки создавали удручающий вид помойной ямы, все было пропитано здесь удушливым, вонючим воздухом. Толпы тараканов и других насекомых блуждали по арестантскому имуществу, стенам, и казалось даже, что они сплошь облепили потолок. «Нет, здесь живут не люди, люди не могли бы и дня вынести здесь», — подумали все без исключения дамы, со страхом рассматривая странных существ — преступников. Дамы давно бы бросились прочь, но их удерживала невозмутимость военных и еще любопытство.
Отец Исидор решил, что настал черед действовать ему, ведь священник есть посредник между людьми и преступниками. Он, подобрав длинные полы рясы, сделал несколько осторожных шажков вперед и, на удивление даже себе, каким-то заискивающим голосом обратился к убийце:
— Не чувствуешь ли ты, сын мой, угрызения совести, что загубил невинную душу?
— А почто вы знаете, что она невинна?
Чернявый ответил с вызовом, лицо его стало непроизвольно дергаться, и отец Исидор пожалел, что вступил в разговор. Но отступать было поздно.
— Проливать кровь своего брата во Христе всегда грех.
— А я думал, что он турок.
Чернявый громко, болезненно захохотал, выплюнув наконец травинку.
Отец Исидор решил закруглить разговор и даже рассердился на генерала, что тот не пресекает недостойные речи и хамские взгляды преступника.
— Не богохульствуй, сын мой. Верь любви христианской, кою питает к тебе церковь. Она гонится за тобой, когда гражданское общество отвергло тебя. Не думай с плоти своей, спасай свою бедную душу. Ибо если живете по плоти, то умрете, а если духом умерщвляете дела плотские, то живы будете. Аминь.
Отец Исидор перекрестил убийцу, не глядя на него, и уже хотел отойти на свое прежнее место около дам, но Чернявый сделал шаг к нему:
— Нет уж, святой отец, раз начал, то погоди с аминем.
Путь Чернявому преградил штык, упершийся в грудь. Отец Исидор хоть и хотел отойти подальше от неугомонного преступника, но, увидев по сторонам от себя солдат с ружьями, переборол страх и остался на месте.
— Душу, говоришь, спасай?.. Да убери ты, крупа, свою железяку, не трону я его! — раздраженно крикнул Чернявый на солдата, тыкавшего в него штыком, и продолжал: — Вы-то свою душу на конях возите, а я свою, грешную, меж ножей протащил, на горячих угольках жарил, на неструганые досточки метал. Ваше-то тельце, батюшка, лозою не отхлещут, хоть вы полсвета передуши, а мою бабу, арженуху, при всем народе заголяли и пороли всласть за то, что сморканулась при барыне. Вы-то с дамочками с воли пришли, на нас глянули и опять на волю уйдете, а нам долгохонько еще за тюремными засовами сидеть и горе веревочкой закручивать. Едим прошеное, носим брошенное, живем краденым. Горька в чистом полюшке полынь-трава, а судьба наша еще горше…
— Скот! — прервал его смотритель, которого так и подмывало приказать караульным солдатам скрутить наглеца и всыпать ему горяченьких. Но ничего, успеется, пусть только все разъедутся. — Как ты смеешь! Их преподобие к тебе с добром пришли, на твой провиант денег пожертвовали, а ты дерзишь. Одно слово — скот!
— А я не просил у них милостыньку и в грехах перед богом, а не пред ними буду каяться. Не за что мне у них прошеньице просить.
Чернявый развернулся к дамам. Он ненавидел их — красивых, чистых перед собой — грязным, больным. Тело еще слушалось его, но голос и взор уже захлестнул нервический припадок.
— Кажись, на одной с вами Руси святой поселилися. Только что-то вы на резвых ножках туфельки носите, а мы железные браслетики; вы тело белое парчой покрываете, а наше палач сечет — со спины кровь ключом течет; вы на пуховые подушечки головы клоните, соболиными одеяльцами накрываетесь, в золотой колясочке разъезжаете, а мы буйну головушку к сырой земле приклоняем, бел-горючь камушком покрываемся, а денежку у государевых целовальников оставляем. Для вас, чистеньких, каменна Москва строена — церковки румяные, палаты белоснежные, а для нас, черненьких, хоромцы некрытые поставлены о двух столбах с перекладинкой. Эх, хотелось бы мне вашу кровушку попить, да вас бог что-то милует… — Чернявый зашелся в истерическом хохоте.