Гааз тоже встал на колени и прикрыл глаза. «Пусть минует вас всякая досада, ярость и гнев, крик и злоречие. Пусть всякая злоба будет удалена от вас. И пусть все вы, пришедшие сегодня в этот храм, постигнете, что люди созданы быть братьями, побеждать зло добром».
Генерал обеспокоился своим долгим пребыванием в дурацком положении — вытянувшись вверх, когда другие преклонили колени, — и кивком подозвал смотрителя.
— Слушаю, ваше сиятельство?
— Поднимите, довольно с них — здесь ледяной пол, арестанты могут застудиться.
Смотритель по-военному четко повернулся кругом и скомандовал:
— Вста-а-ать!
Дамы смутились от его нетактичности в божьем доме, но потом решили, что так, верно, предписано поступать тюремным уставом.
Арестанты нестройно, лениво поднимались. Их еще минуту назад смиренные лица ломались в усмешку, ненависть, безразличие ко всему.
Солдаты растянулись шпалерами, обозначив господам дорогу для выхода. Но тут главная попечительница, графиня Закревская, с ужасом заметила, что служка обходит с церковной кружкой арестантов. И они, кто из лаптя, кто из штанов, а кто и изо рта, доставали денежку и бросали в кружку.
— Что за безобразие! — возмутилась графиня. — Как можно среди этих бедняков собирать деньги! Неужели нельзя найти другой способ содержать храм?
— Пусть сюда идет, я положу за всех! радостно воскликнул Лукин.
Генерал впился строгим взглядом в отца Иннокентия, но тот то ли притворялся, то ли в самом деле не чувствовал обращенного на него гневного вопросительного взора.
Инспектору ничего не оставалось, как только презрительно ухмыльнуться и приказать:
— Пусть сюда идет. Мы за всех пожертвуем.
— Дорога милость в скудости. Пусть малое, но без лжи. Они тоже люди, — извинительно пробормотал отец Иннокентий, и по его трясущейся голове все поняли, что тюремный священник очень стар.
А генерал еще и догадался, что отец Иннокентий не только стар, но и выжил из ума. «Держат тут всякую рухлядь. Надо будет сказать об этом при встрече его преосвященству».
Смотритель, зная непреклонный нрав своего безобидного старика священника, засуетился между дамами и военными, запричитал, просительно глядя в глаза генералу:
— Прошу вас, прошу вас. Обед ждет. А я сейчас сделаю распоряжение. Всё устраним… Ай-я-яй, отец Иннокентий, ай-я-яй.
Наконец дамы и офицеры, опекаемые смотрителем, двинулись по коридору, устроенному солдатами. Последней шла испуганная семнадцатилетняя княжна Наташенька Оболенская, которая еще не могла очнуться от душевного столбняка, поразившего ее в тюремной церкви. Раньше она была уверена, что папенька, бабуля, друзья дома — только они и есть люди. А все остальные — кучера, кухарки, торговцы, мастеровые — это что-то неодушевленное, созданное лишь для неукоснительного исполнения назначенного им ремесла. Сегодня она впервые видела Их лица. Самих-то простолюдинов она встречала ежечасно и повсюду, а вот посмотреть внимательно и участливо на лица как-то никогда не приходило на ум.
Неужели они тоже люди? Злые, невежественные, бессердечные, но люди?..
Домик смотрителя, в котором был накрыт праздничный стол, стоял в двухстах шагах от церкви., поэтому решили, не дожидаясь карет, дойти до него пешком.
Не успев скинуть шубы на руки солдат инвалидной команды, дамы принялись придирчиво оглядывать друг дружку. Дело в том, что перед поездкой они договорились одеваться для тюрьмы попроще и уж конечно без дорогих украшений. Теперь попечительницы корили себя за глупость, потому как на всех оказались похожие закрытые платья с высокой разрезной талией и с широкими рукавами, обшитыми кружевами. Наташа Оболенская, увидев на старухе Закревской тот же попелин, что на ней, и даже того же голубого цвета, очень огорчилась, и все думы о каторжниках и вообще о народе как-то сами собой улетучились. Чувство стыда за себя — здоровую, красивую, счастливую, — не покидавшее ее в тюремной церкви, пропало, уступив место надутым от обиды губкам.
Но вот примчался слуга Аграфены Федоровны Закревской, за которым посылали трех солдат инвалидной команды, и через несколько минут вокруг холеной длинной шеи графини, которой она не зря гордилась, обвилась, спускаясь до пояса, пить крупного жемчуга.
«Тысяч на триста серебром потянет», — отметил с удовольствием Лукин. Он любил созерцать большие верные деньги.
Все дамы, кроме княжны Оболенской, тотчас послали за своими слугами. У каждой в карете оказались припрятанными на всякий случай ожерелья, брошки и серьги, поблескивающие бриллиантами. Но Наташа только обрадовалась своей несообразительности, ведь теперь она будет отличаться и от старухи и от других попечительниц скромным нарядом, как Золушка от мачехи и сестер.
В зале стояли стеклянные цветные ширмы, висели зеркала и лампы с болтавшимися под ними стаканчиками для стекавшего льняного масла.
Все было у смотрителя так же, как в сотнях других московских гостиных, разве диванчики и кресла были старого фасону и поскрипывали, а вместо настоящих звериных голов на стенах висели какие-то картонные.
Дамы и военные, почувствовав наконец, что вокруг них привычный и удобный мир, привычно разделились на несколько кружков и привычно загалдели в ожидании, когда позовут к столу.
Флигель-адъютант его величества инспектирующий генерал граф Шилковский беседовал со смотрителем пересыльного замка майором Кутасовым, а почетный гражданин купец второй гильдии Лукин и жена московского генерал-губернатора графиня Закревская стояли рядом, первый заискивающе, а вторая кокетливо улыбаясь Шилковскому, и оба время от времени понимающе кивая головами.
Генерал наставлял Кутасова:
— Одеты они у вас, кто во что горазд. И непотребные слова даже в церкви произносят. Я сам слышал, пробираясь к выходу. Пора бы вам применяться к правилам, существующим в Англии и других просвещенных государствах. Петербург уже давно, благодаря заботам его величества, изменил свои тюрьмы. — Генерал говорил быстро и четко, без надменной важности, но весь его вид представлял неподдельную строгость и превосходство. — В столичном губернском замке ни одного грязного пятнышка на стенах, ни малейшего признака ржавчины на замках. Прогулка только по лужайке внутри двора вокруг цветочной клумбы. И все, встретив смотрителя, кланяются ему и опускают глаза. А ваши подымут свои бесстыжие зенки, налитые кровью, и пялятся на тебя, словно супостат перед ними. Вы же в прошлом строевой офицер, так приструните их. Командовать надо, командовать, а не прикидываться отцом родным каждому прохвосту и убийце.
— Командую. — Смотритель тяжело вздохнул и стал жаловаться: — Кажется, и требую с них, что по закону положено, не боле. Так все равно норовят увильнуть, огрызнуться. Много в них нерадения, народ-то все чаще лютый, крови в башке излишек, да и образованных много. Того и гляди взбунтуются.
— Не взбунтуются, если сечь будете. А отпетых, которые других баламутят, разочек сквозь тысячу проведите — впредь наука будет.
— Сечь-то сечем. Да только, ваше сиятельство, они ненадолго затихают. А потом опять дерзят.
— Опять секите.
— И все же это ужасно, — вставила Аграфена Федоровна, — что приходится бить людей. Неужели, граф, нельзя иначе? Как отец Исидор, словом?
— Думаете, графиня, нам их не жалко? — Шилковский направил на Закревскую грустные, совсем не генеральские глаза и развел руками. — Но что поделаешь, народ наш с малолетства привык к труду, и работа в каторге ему в привычку. Только шпицрутены возбуждают в нем страх. Отмени их, и, считай, отменил все уголовные наказания. Да и народ — я много разговаривал с мужиками — сам стоит за экзекуцию. «Совсем молодые от рук отбились. Вы уж посеките их, барин», — умоляют старички.
Генерал раскатисто по-военному рассмеялся. Лукин не менее удало поддержал его, а смотритель, похохатывая, дополнил рассказ:
— У нас в России, графиня, преступники жрут даровой хлеб и не работают. Перестань их сечь — мужики в деревнях возмутятся. Мол, нас и за недоимки, и за всякую всячину розгами потчуют, а этих начальство трогать не смеет. Так мы тоже лучше грабить и резать людишек начнем, а когда поймают, в тюрьме отдохнем. Все лучше, чем на крестьянской работе гробиться.
— Да… — Аграфена Федоровна многозначительно помолчала, но недолго из-за своего южного темперамента. — Но расскажите нам, граф, о Петербурге. Что там?
Она сделала шаг вперед и заняла главенствующее место в кружке, оттеснив Кутасова на второй план, чему тот был несказанно рад.
— Дамы в столице носят слишком длинные платья, поэтому пачкают их на прогулках. — Шилковский с улыбкой ждал реакции на шутку.
— Вы все шутите. — Аграфена Федоровна погрозила ему пальчиком. — Вы мне напоминаете Николая Павловича, когда он еще не был тем, кто он есть сейчас для России. Он тоже любил шутить. — И она мечтательно запрокинула голову, чтобы все разглядели ее длинную шею.
— Он и сейчас не бросил шуток… Но только с дамами, — многозначительно закатив глаза, в другой раз сострил Шилковский.
— И все же расскажите о столице.
— И о государе, — боязливо вставил Лукин.
— Да вот, — вдруг вспомнил Шилковский, — перед самым отъездом ходил смотреть жирафов…
— Ой! Вы счастливчик! Как же они? Как жаль, что у нас их нет.
— В том-то и дело. Почти никто в Петербурге не полюбопытствовал посмотреть. Бедновато у нас в России с просвещенными, интересующимися наукой людьми. — Рассказчик оживился, пропал флигель-адъютант, уступив место увлеченному мальчику. — Кормят их турецкими бобами и клеверным сеном. Особенно у них хороши большие выразительные глаза. В Германии и Франции ездили нарочно за сто верст, чтобы взглянуть на этих редких животных. А из России их вскоре насовсем увозят в Англию, так все равно — лучше в трактире перепьются, но на жирафов не пойдут взглянуть.