— Не танцуй, кралечка… — все так же степенно тянула Федосья. — Тут не посиделки, выгуливать ночью будешь, как заявится новый хахаль в немском хренчике.
— Да вы… да вы!..
— Федосьюшкой меня спокон веку. Ай запамятовала?
— По-омню!
— И ладненько… Да не кипи. В старину таким ворота дегтем, не то телегу на крышу… — Федосья смирненько улыбалась, и было не враз понять, сочувствовала она бедолаге или осуждала. Бабка не глядела на пышущую гневом Мусю, ублаготворенные глаза ее повернуты были к старостихе, которая тоже сидела как на углях.
— Отольются коту мышкины слезы… Гуляй… — мягко добавила Федосья, и только поджатые губы выдавали ее.
Муся как ошпаренная выскочила из хаты. Обида, злость и бессилие душили ее, она перемахнула знакомый тын и, рыдая, повалилась в картофельную гряду.
Свадьбу играли у Нечипора, сам же староста был за посаженого. Гостей собралось немного, гауляйтер не приехал, и все бы ничего, коли б не Вадим с поповичем Василием. Муся и без них не могла опомниться после венчания в местечковой церкви, ей и за столом мерещились печальные глаза старенького, схожего с иконой батюшки Федора, казалось, это батюшка глядел на нее с божницы, укоряя в неверии и греховности; в другие времена она посмеялась бы над такой причудой, но под божницей расселся именно попович Василий, которого приволок Вадим, и они перешептывались с сальными ухмылками. Это было отвратительно, Муся недобро поглядела в их сторону.
Застолье началось не шумно, и только Груня, вошедшая, когда все уже сидели, с порога не в тон загомонила:
— И с трубами свадьба, и без труб свадьба! — Она спустила на плечи платок, тряхнула пегими завитками — остатками городского перманента, пошла дробить каблуками, как вдруг заметила Вадима и замерла. Груню усадили за стол.
Муся с облегчением пригубила вишневки, но тут крикнули: «Горько!», она повернулась к Костику и увидела, с какой неприязнью смотрел он на Вадима; по спине ее пробежал озноб. «Только бы не сейчас они схватились…» — забеспокоилась она. Ее состояние приметил Нечипор, дал сигнал музыкантам. Трехрядка с бубном ударили что-то, играли слепые — муж с женой, оба старики. Но Костик не слушал музыку, он в упор глядел на Вадима, ему не нравилась развязность шафера, который был уже пьян и делал непристойные жесты. Костик не сдержался:
— Эй вы, тише!
— Что ты сказал? — Вадим поднялся.
Это пахло уже открытым скандалом. Муся повисла на руке Костика. За столом гости словно языки прикусили, лишь слепцы-музыканты дергались и подпрыгивали на топчане, они не видели и не понимали происходящего.
И в это время за окном грохнул выстрел.
— Партиза-аны! — раздалось.
Груне показалось, что стрельнуло над ухом, она указала на Вадима пальцем, закричала:
— Спутал черт свадьбу! Лови-и его!
Обернувшись, Вадим левой рукой схватил со стола бутыль с самогоном, пустил в лампу; в темноте он вместе со всеми вытолкался в сенцы, оттуда во двор. Следом за ним бежал Костик, за Костиком Груня.
— Лови-и!..
Возле хаты распластался убитый полицай, партизаны догоняли другого, и Груне привиделся между ними сам Рымарь. Груня едва не наступала Вадиму на пятки, Вадим на бегу повернулся и в упор выстрелил в нее.
Вадим с Костиком шмыгнули за клуню, переполох отрезвил их, они драпали вместе. А через несколько дней обоих зачислили в карательный отряд и перекинули в соседнюю Белоруссию.