Имри и компания уже были у радиорубки, и их крики и проклятия свидетельствовали о том, что они обнаружили покалеченного товарища, молчание которого сказало мне, что он еще не в состоянии разговаривать. Послышался резкий повелительный голос с немецким акцентом:
— Раскудахтались, как курицы! Тихо! Жак, автомат при тебе?
— Так точно, капитан.
У Жака был спокойный, уверенный голос, и при других обстоятельствах он показался бы мне приятным.
— Отправляйся на корму! Стань перед входом в салон и контролируй среднюю палубу. А мы пойдем на нос, прочешем весь корабль до кормы и выгоним его на тебя. Если он не сдастся, стреляй по ногам. Мне он нужен живым!
Проклятье! Это было еще хуже кольта! Из того хоть можно было выпустить за один раз только одну пулю, а автомат Жака работал сериями, самое меньшее по двенадцати зарядов. Я почувствовал, как снова деревенеют у меня мышцы правого бедра. Это уже превращалось в безусловный рефлекс.
—. А если он прыгнет за борт, сэр?
— Я должен тебя учить, Жак?
— Нет, сэр.
Я был не глупее Жака, и мне тоже не надо было ничего объяснять. У меня появился какой-то неприятный, сухой вкус во рту. В моем распоряжении было, видимо, не больше минуты, потом будет поздно. Я потихоньку проскользнул к правой стенке радиорубки, достаточно отдаленной от того места, где капитан Имри отдавал приказы своим людям, бесшумно спустился на палубу и направился к штурвальной рубке. Внутри нее фонарик мне не понадобился — вполне хватало отражения большой дуговой лампы. Я присел на корточки, чтобы не быть замеченным через застекленную часть, и мой взгляд сразу упал на то, что мне и было нужно,— ящик с сигнальными ракетами.
Двумя быстрыми движениями я перерезал канаты, крепившие ящик к полу, а кусок метра три длиной привязал к ручке ящика. Потом достал из кармана пластиковый мешок, снял куртку и брюки, надетые поверх комбинезона, вложил все это в мешок и привязал к поясу. Куртка и брюки были весьма важными атрибутами. Личность, которая бы разгуливала по «Нантсвиллу» в костюме аквалангиста, не могла рассчитывать, что на нее никто не обратит внимания. И напротив, в обычной одежде моряка у меня была некоторая надежда-—особенно в полутьме и на расстоянии — быть принятым за члена команды. Так оно, кстати, дважды и случилось. Кроме того, я покидал Торбэйскую гавань еще до наступления темноты, и если бы местные жители увидели аквалангиста в полном снаряжении, в конце дня отплывающего от берега в надувной лодке, они не удержались бы от комментариев. Я уже имел случай убедиться, что любопытство жителей маленьких портов Шотландских гор ничуть не уступает любопытству их собратьев из срединной части Англии.
Низко пригнувшись, я вышел на правое крыло мостика, где наконец смог выпрямиться. Я вынужден был рисковать. Теперь или никогда, поскольку команда уже начала прочесывать судно. Я медленно опустил ящик, привязанный к канату, за борт и стал ритмично раскачивать его вдоль корпуса «Нантсвилла», как это делают моряки, готовясь бросить зонд.
Ящик с ракетами весил около двадцати килограммов, но я не чувствовал его веса. Дуга маятника быстро достигла 45 градусов — практически максимум, на который я мог рассчитывать, если принять во внимание, что отпущенное мне время могло кончиться в любую минуту. Я ощущал себя, как канатоходец без страховки под дюжиной юпитеров, .Когда ящик, описав очередную дугу, достиг наивысшей точки, я выпустил канат и зарылся в сложенный на палубе брезент. Укрываясь, я внезапно вспомнил, что не сделал отверстий в ящике, и теперь мог только ломать себе голову — затонет он или нет! Впрочем, раздумывать об этом было уже поздно, я и так прекрасно представлял, что будет со мной, если он останется на поверхности. На верхней палубе, где-то в семи —десяти метрах от мостика, раздался крик. Я уже подумал, что меня обнаружили, однако через секунду раздался великолепный всплеск, и голос Жака тут же прокомментировал это событие:
— Он прыгнул за борт! Правый борт, за мостиком! Прожектор! Быстро!
Должно быть, отправившись, как ему и было приказано, на корму, он увидел дугообразное падение в воду темного предмета и сделал из этого единственно возможный вывод. Жак был опасным и к тому же быстро соображающим противником: буквально за три секунды он умудрился передать своим дружкам всю необходимую информацию и отдать четкие распоряжения. Прочесывавшие палубу ребята помчались на мостик, проскочив буквально подо мной.
— Ты его видишь с мостика, Жак?
Имри явно спешил, но голос его звучал спокойно.
— Пока нет, сэр.
— Ничего, сейчас вынырнет.— Я бы предпочел, чтобы он не был так чертовски самоуверен.— После такого прыжка ему долго под водой не продержаться. Крамер, бери двоих — и в лодку! Ищите его около «Нантсвилла». Генри, приготовь ящик с гранатами! Карло, быстро на мостик! Включай правый прожектор.
О лодке я как-то не подумал, но еще хуже были гранаты. Я содрогнулся. Для меня не было секретом, как действует на человеческое тело даже небольшой подводный взрыв: он раз в двадцать эффективнее такого же взрыва на поверхности земли, а мне необходимо было немедленно прыгать в воду. С прожектором было легче— я уже держал в руках кабель от него. Но когда я уже собрался его перерезать, мысль о гранатах остановила меня. С тем же успехом я мог встать во весь рост и крикнуть: «Я здесь, хватайте меня!» Даже если бы я успел после этого дать по башке поднимающемуся ко мне Карло, это ничего бы не дало. Таких ребят два раза вокруг пальца не обведешь. Не тот случай. Ковыляя как можно быстрей, я прошел через рулевую рубку на левое крыло мостика, соскользнул по трапу и, хромая, побежал на нос. Там никого не было.
Я услышал чей-то крик, а минутой позже раздалась автоматная очередь. Это наверняка был Жак со своим стволом. Чего он там увидел? Может, выплыл ящик, и он принял его за меня? Не похоже, на ящик он не стал бы тратить патроны. Как бы там ни было, меня это весьма устраивало, поскольку, пока они уверены, что я, продырявленный, как швейцарский сыр," иду на дно, они не станут искать меня в другом месте.
«Нантсвилл» стоял на левом якоре. Спустившись по канату за борт, я уперся ногами в клюз и соскользнул на якорную цепь. Страшно жалко, что в эту минуту арбитры международных легкоатлетических соревнований не включили свои секундомеры. Я совершенно убежден, что побил все возможные мировые рекорды по спуску по якорной цепи.
Вода была холодная, но костюм аквалангиста надежно защищал меня. Море слегка волновалось, й чувствовались сильные толчки прибоя, но меня это как раз устраивало.. Я плыл вдоль левого борта, почти все время оставаясь под водой, благодаря чему ничего не видел; но и сам оставался вне поля чьего бы то ни было зрения.
Свой акваланг и ласты я нашел там, где их и оставил,— привязанными к лопасти руля. Надеть на себя акваланг, когда море неспокойно, да еще во время прибоя, не такое уж простое дело, но мысль о Крамере и его гранатах придавала мне ловкости. Спешить надо было еще и потому, что впереди меня ждали долгий путь и масса дел.
Шум моторной лодки, кружащей со стороны правого борта «Нантсвилла», то отдалялся, то приближался, но, к счастью для меня, не ближе чем на тридцать метров. Выстрелов я тоже больше не слышал. Было похоже, что Имри отказался от мысли применять гранаты-. Поправив грузила у пояса, я опустился в темную, но такую безопасную глубь моря. Оставалось только определить направление по светящемуся компасу и можно было спокойно плыть вперед. Уже через пять минут я выплыл на поверхность и вскоре оказался на скалистом островке, где, направляясь на «Нантсвилл», спрятал надувную лодку. Отсюда «Нантсвилл» был как на ладони. Он буквально тонул в резком свете; его прожекторы обшаривали поверхность моря, а моторка по-прежнему,кружила рядом. Потом я услышал скрежет якорной цепи — они поднимали якорь. Я спустил надувную лодку на воду и достал два коротких весла. Стараясь действовать совершенно бесшумно, я поплыл на юго-запад. Моя лодка пока еще оставалась в зоне действия корабельных прожекторов, но разглядеть черную фигуру в черной лодке на фоне черной воды — это было маловероятно.