Что-то болезненно защемило у меня в груди. Потерял зрение. Это из-за меня.
— Он выживет! Водитель… Никто не погибнет, я это знаю.
Говорить было трудно. Но я вынужден был защищаться. Потому что Юрий Маркелович Богданов наверняка думал обо мне, как о сознательном виновнике взрыва. Что думал по этому поводу я, имело значение только для меня самого. И я, вероятно, подспудно пытался предотвратить для себя возможные санкции. И искренне верил Арсену Родионовичу Пушкарёву в том, что никто не погибнет. Потому что не должен никто погибнуть…
— Выживет? — недоверчиво спросил полковник.
— Мне так сказали. Никто не погибнет.
Мне вдруг подумалось, что Арсен Родионович сказал это, основываясь на своих знаниях, принесённых из будущего, когда сам Пушкарёв не менял ничего в прошлом. Но его визит мог внести небольшие поправки…
Пока я размышлял об этом, господа офицеры молча наблюдали за мной. Как видно, ждали. Как будто я им чего-то не договорил. И я также удивлённо уставился на них. Наконец, Богданов поинтересовался:
— Кто сказал? Когда?
— И почему мы только сейчас об этом узнаём? — сварливо добавил Вяземский.
— Извините, не доложил. — с сарказмом отозвался я.
Вяземский ответил что-то неприветливое, правда, молча, одними губами. А Юрий Маркелович серьёзно продолжал смотреть на меня. Пришлось мне возвращаться к этой теме:
— Мы с ним говорили недолго, минут пятнадцать. — ответил я на взгляд полковника. — Он сказал, что в этом месте будут большие разрушения, но никто из водителей не погибнет… И потом подарил этот детектор…
— Кто он? — спросил Юрий Маркелович.
— Это не важно. — сказал я, скорее по привычке не говорить всего.
— Тоже прыгун? — спросил майор Вяземский.
— Путешественник. — поправил его я.
Богданов решил не давить на меня больше, поэтому снова вернулся к обсуждаемой прежде теме:
— Если выживет, то хорошо. А вы, Валера, у нас единственный неизвестный, кто тоже мог пострадать. Наши медики считают, что надо пройти обследование. Мы не знаем, какого рода была радиация в эпицентре, и как она скажется потом… Это просто для твоей безопасности.
Как я заметил, Богданов стал путаться, называя меня то на «ты», то на «вы». Он очень хочет быть и хорошим парнем, и ответственным начальником одновременно… Мне же совсем не улыбалось загреметь на последнем дне отпуска в больницу.
— Я думаю, мне будет позволено вернуться домой и утрясти свои дела до того, как меня уложат в клинику?.. — безапелляционно заявил я.
— Боюсь, нет! — тут же встрял Вяземский. — Чем раньше будет обнаружена опасность, тем меньше будет последствий…
Но я игнорировал майора и продолжал смотреть только на Богданова. Наконец тот с сочувственным вздохом сказал:
— Сейчас у нас, по-видимому, не будет вариантов. И я прошу прощения, Валерий Евгеньевич, но я пригласил медиков прямо сюда…
Он встал и прошёл мимо меня к двери. И у меня перед глазами теперь остался сидеть один Иннокентий Семёнович. Тот рассматривал меня, как рассматривает энтомолог уникальную букашку, прежде чем проткнуть её булавкой. И в душе он, как видно, радовался такой необыкновенной удаче. Я же не мог избежать теперь всего, что на меня свалилось. Хотя, защищаться я собирался до последнего.
А мой отец, Евгений Александрович Евграфов, в своё время работал по военному ведомству, занимался защитными сооружениями, построенными в прошлом веке у нас в городе. Бомбоубежища, были разными. Для массового спасения жителей и для разного начальства. Они могли выдержать недалёкий взрыв атомного устройства. Но в зависимости от мощности заряда, расстояния и толщины стен, люди получали различные поражения. Правда, в то время дозу радиации измеряли в рентгенах, а не в зивертах или Греях, как сейчас. Но я знал, что без учёта защиты, в два раза возрастающее расстояние, почти в десять раз сокращало полученную дозу в момент взрыва. От точки взрыва до меня было больше четырёх сотен метров, против менее двухсот до фуры. Значит, вероятней всего, мне почти ничего не грозило. Почти… Поэтому я смотрел на Вяземского вызывающе спокойно. И всё время, пока не пришли медработники, мы демонстративно молчали, продолжали не моргая разглядывать друг друга. И у меня было время подумать ещё о том, что после такого взрыва, явно намекающего на ядерную составляющую, не верить Богданову вряд ли кто бы решился. Впрочем, это их внутреннее дело. Меня оно не касалось.
И тут пришли двое, которые мне не были представлены: мужчина, одетый очень просто, без претензии на оригинальность и очень молодая и обаятельная женщина, одетая, пожалуй, с претензией. Мужчину я для себя назвал «к.м.н.», возможно, это и был А. П. Аллексенцев, а женщину стал называть Мирей. Как и Матьё, она носила красивую чёлку каре, без натуги улыбалась и ей всё это очень шло. Но она, продолжая мило улыбаться, достала из сумки свои прибамбасы, со здоровенным одноразовым шприцом, в том числе. И я понял, что она просто такая улыбчивая медсестра, которая будет для анализа забирать у меня кровь. Мирей теперь не казалась мне такой уж обаятельной. Я вообще не любил эти медицинские процедуры и тех, кто их исполняет. И молча пережил это только из гордости. В вену иголку, подмышку термометр и после ещё на руку тонометр для измерения давления крови. Делала всё это она очень профессионально.
К.м.н. был ничем не лучше. Тоже профессионал. Спросил, каким боком я стоял ко взрыву. И, когда я ответил, что спиной, заставил показать ему обнажённую спину… Потом были утомительные расспросы про зрение и пищеварение, осмотр полости рта и волосяного покрова на голове. И там, кроме зажившего шрама, он обнаружил несколько седых волосков на правом виске.
— Сколько вам лет? Седины раньше у вас не было?
Мне это надоело и, чтобы перевести стрелки на тихо и незаслуженно радующегося Вяземского, я сказал:
— А это результат воздействия химического оружия. Меня чем-то травили…
— Какого оружия? — взбодрился от моей неожиданной разговорчивости к.м.н. — Поподробней, пожалуйста.
— Это вы у майора поподробней спросите. — я кивнул в сторону Иннокентия Семёновича. — И, если не скажет, значит — государственная тайна!
Ох, как снова остро невзлюбил меня майор! Не будь здесь Мирей и этого к.м.н. он бы со мной разобрался! В клочки бы разорвал подлеца наверное! Я совершенно спокойно смотрел на него в ответ.
К.м.н. некоторое время наблюдал наше сражение глазами, но быстро понял, что каких-либо объяснений ему не добиться и мешать нашей битве больше не решился. Они с Мирей собрались и молча, как и пришли, ретировались из кабинета, и мы с майором остались одни. Но высказаться Вяземский не успел. Тотчас же дверь снова открылась и в кабинет вернулся полковник Богданов.
— Иннокентий Семёнович! Прошу вас на одну минуту…
И они вдвоём покинули кабинет. Но я сидел в одиночестве только несколько секунд. Что-то со глухим щелчком возникло в кабинете прямо передо мной. Я не успел испугаться, как увидел упомянутого ранее Пушкарёва. Это был точно он! И это было настолько неожиданно и неправдоподобно, что я вытаращил глаза, прижался спиной к спинке кресла и удивлённо открыл рот. Вот уж кого я не ожидал здесь увидеть сегодня! Позавчера поздно ночью мы с ним расстались возле дороги в пятнадцати километрах отсюда. На том самом месте, где сейчас зияла эта огромная воронка от взрыва. Я подумал тогда, что больше мы с ним не свидимся. Но, как видно, я ошибался.
Глава 15
Приключения продолжаются
— Только тихо! — предупредил меня Пушкарёв и таинственно приложил к губам палец.
Я и без этого не решался открыть рот.
— Валерий Евгеньевич сейчас вам необходимо немедленно покинуть это помещение. Объясню чуть позже. Встаньте вот здесь!..
Я продолжал сидеть и глупо пялиться, не делая даже попыток встать. Всё это было абсурдно и нереально. Такого быть просто не могло!.. Здесь, прямо в кабинете Вяземского!.. У меня был шок… Уж не разыгрывают ли меня?.. Как-то всё нелепо совпало.