— Какое счастье, товарищ полковник, что вы не на танке!
И речь идет не просто о самообладании или о какой-то натренированной автомобильной находчивости. Это шире. Это — отношение к жизни и к разным жизненным ценностям. Всякое случается на дорогах. Ну, помяли тебе автомобиль, но ведь. как извинились!
11
Сани подкатили к железной кованой ограде, за которой сквозь заснеженные деревья виднелся высокий дом с освещенным зеркальным крыльцом. От ворот к дому вела расчищенная дорожка, усаженная ровными елками.
Из дворницкой на растоптанных ногах выскочил сторож, начал отпирать ворота. Загремел железом. «Давай шевелись, — торопил Афанасий и дергал, дергал рукой в перчатке. — Давай…»
Мягко подкатили к крыльцу, и Кузяев понял, что в этом большом доме его ждут. Появились какие-то люди, без слов подхватили на руки и, тяжело дыша, понесли по лестнице наверх. Там в чистой комнате с круглой железной печью в углу его положили на кровать. На тумбочке подле зажгли электрический ночник. Смеркалось.
Появился доктор. Маленький, худенький человечек с черной бородкой клинышком, в золотом пенсне на черном шнурочке. Доктора звали Василий Васильевич.
— Вот так-так, — сказал он и посмотрел по-птичьи боком, — вот так-так…
Маленький доктор двигался рывками и говорил басом. И это было неожиданно: его голос при такой хлипкой внешности. Он потер руки и приступил к осмотру «Лежите смирно, мой герой, дышите ровно…» Афанасий стоял в дверях.
— Через месяц-другой будешь здоров, — заключил доктор.
— Крепкий у нас народ! — крякнул Афанасий.
— И не говорите! Сутки на пробковом круге пробарахтаться в море — это следует суметь!
Доктор выписал лекарства, велел пить настойку из десяти трав, которую принесла хозяйка дома Надежда Африкановна, тихая женщина, жена того неведомого Георгия Николаевича, из всех Яковлевых самого Яковлева. Дрожащей рукой перекрестила Кузяева и ушла следом за доктором, а Афоня, усевшись напротив на венский стул, начал рассказывать необычную историю своего знакомства со знаменитым дядей.
Вернувшись с Дальнего Востока, он остановился в Москве, накупил гостинцев для отца, для сестры и всех родственников, никого вроде не забыл, и в последний уже день перед самым отъездом двигался по улице Якиманке, держа курс к Москве-реке. На Кремль ему захотелось посмотреть.
Шел он себе тихо, спокойно, когда его обогнал черный лакированный автомобиль. Впереди сидел важный, усатый шофер, а за ним в стеклянном купе пожилой господин, откинувшись на кожаные подушки, курил толстую сигару и щурился.
Авто, сбавив скорость, остановился перед воротами' в железной ограде, повелительно и хрипло крякнул. Тотчас же у ворот засуетился человек. Начал отпирать. Затем, еще раз крякнув, автомобиль вздрогнул, присел на задние колеса и покатил к зеркальному крыльцу.
Афанасий остановился из любопытства. Постоял бы так и пошел, но рядом пропитой мещанин в мятом пиджачке, изжеванный весь, сказал злобно: «Чудит Яковлев… Мильонов ему некуды девать…»
— Какой такой Яковлев? — заволновался Афанасий и дернул мещанина за рукав.
— Че пристал? — возмутился тот с испугом и дыхнул устоявшимся чесночным перегаром. — Мы тя не трогаем, ты нас не трогай…
— Какой Яковлев, спрашиваю? Я тоже, может, ту же фамилию ношу.
— Ну, а я Романов! Повыше твово, отпусти руку-то! Этот Яковлев Георгий Николаевич — наипервейший мильонщик. Пусти, а то ребят крикну!
Афанасий разжал пальцы. О том, что у него есть дядя Георгий Николаевич, московский купец, он знал. Отец говорил и дед. Но никто вроде бы этого родственника в глаза не видывал, и как он выглядит, где проживает, было неизвестно. Афанасий задумался, и в тот осенний вечер вдруг осенило его, словно светлый ангел весь в одеколоне стукнул чистым перстом в лоб. На тебе!
Афанасий как ни в чем не бывало уехал домой в Тарутино. Отец на радостях устроил пропой, каких не видывали. «Сделаем кишку слепую зрячею, эх! Прикрепим к ней лампочку висячую, эх!» — орал Шершнев. А Тихон лез ко всем целоваться и все кричал, что он убивец и по этой причине на зимнего Николу в храмовой праздник при народе полезет в осел, то есть в петлю.
Афанасий тем временем обдумывал свой план. Отмылся, выспался и утром как-то за самоваром, схлебывая чай, невзначай начал намекать Илье Савельевичу, что есть-де у него в Москве дельце, оставшееся еще со службы, и коль выгорит оно, перепадут большие денежки.
Илья Савельевич сначала и слышать ничего не хотел, но, подумав, решил, что коль приступил сын с места внаскок к коммерческим делам, то останавливать его есть ли смысл? Может, в нем купеческий раж взыграл, дедовская кровь! Давай, сказал, сынок, только скорей назад ворочайся. И поехал Афоня в Москву. Там привел себя в надлежащий вид. Волосы напомадил, усы закрутил и, переодевшись во все флотское, с боцманской дудкой на груди, подкатил к знаменитому дому на Якиманке.
В воротах вышла задержка. Сторож не отворял, говорил, не велено, но Афанасий сунул дураку в зубы, просто, ясно, на флотах называлось «дать зубочистку», подъехал к крыльцу.
Старый лакей в позументах смотрел на него с удивлением. Кто такой? Откуда и зачем? «Извольте выйти вон, господин матрос»…
— Доложи хозяину, племянник из Тарутина пожаловал! — сказал Афанасий мрачно и скинул бушлат на руки тому лакею.
Старик встрепенулся, хотел что-то сказать, но Яковлев подошел к зеркалу, плюнул на ладошку, пригладил чуб, чтоб лежал волной.
— Давай двигай, кобел бесхвостый! Недосуг мне.
Лакей поспешил наверх. На каждой ступеньке останавливался, оглядывался, приседая, и делал бритым лицом гримасы. Боязно ему было.
— Давай, давай!
По причине нездоровья, выражавшегося в инфлюэнце, Георгий Николаевич находился дома, сидел у себя в кабинете и читал английского автора Макалея «Историю Англии».
— Из Тарутина? — удивился он. — Племянник, говоришь?
— Матросик. И сердитый жуть!
— Сердитый… Матросик… Из Тарутина… — Георгий Николаевич пожал плечами. — Ладно, зови. Господи, родственников только нам и не хватало…
Указал племяннику, куда сесть. Сразу же отметил про себя, что парень он не робкого десятка и глазищи наглые. Сказал с усмешкой:
— Значит, ты мой племянник? С какой стороны, объясни, только чур не врать.
И Афанасий начал рассказывать про отца, про Тарутино, где все Георгия Николаевича уважают, часто о нем говорят. Вспомнил деда-прасола.
Дядюшка слушал внимательно, не перебивал и вдруг оживился, блеснул слезой, велел жену звать и старшего приказчика Аполлона.
— Мы тарутинские, — шумел. — Мы Калужской губернии Боровского уезда. Вся наша фамилия из тех мест! Не какие-нибудь мы… Не немцы… Яковлевы Россию понимают… Дай я тебя, племяш, обниму. Африкановна, смотри, какой молодец. Люби его…
В тот же вечер Афанасий был представлен гостям как племянник из родных мест, где дед гнул спину в нужде, где отца пороли на конюшнях, чтоб Георгий Николаевич — ведь Гришкой же он был поначалу! — поднялся до таких высот.
— Господа, прошу любить да жаловать! Племянничек наш Афанасий Яковлев, матрос и кавалер. Экий герой, а!
Откуда мог знать Афоня, что прибыл на Якиманку очень кстати. Самое было время вспоминать свои народные корни, искать жилочки от земли. После Цусимы все надежды обратились к народу, к тому духу, который превратил удельное княжество Московское в великое государство. Не поднялся на войну русский народ! А поднялся бы, так от Японии и пыли бы не осталось на лоне вод!
Именитые гости оказывали Афанасию всяческое внимание и лишний раз удивлялись оборотистости Георгия Николаевича. Было ясно, по Москве пойдут разговоры о том, что Яковлев, несмотря на капитал, от родной земли не отрывается, живет ее заветами, весь плоть от плоти российский человек.
Георгий Николаевич пользовался в московских деловых сферах определенной репутацией. Он был богат, и спеси, присущей именитому московскому купечеству, было в нем предостаточно, однако не настолько, чтоб входить в первую десятку или даже в первую сотню семейств, составляющих цвет и гордость купеческой Москвы. Говорили, он масон и больших степеней. Но это не проверено. Чего не скажут…