- Жаку.
- Ты подарила инструмент твоего мужа Жаку, сыну Розы? Почему ты это сделала?
- Жак хороший пианист. Я же, ты сам это знаешь, совсем не музыкантша. Я не подходила к инструменту с сорок третьего года, с ареста Поля. Я очень многим обязана Розе, которая меня воспитала, вот почему я и подарила рояль Жаку; ему очень хотелось его иметь.
- Я уверен, что он им вовсе не пользуется… Видишь ли, Сесиль, с роялем я бы на твоем месте расстался в последнюю очередь. Поль Монзак любил этот инструмент; столько вечеров он играл на нем для нас, для тебя и для меня! Помнишь? Да это предательство! Ты предала Поля Монзака!
- А ты? - Эти два страшных слова были произнесены, прежде чем она осознала их. Что ответит Франсис?
- Я? - ответил он в изумлении. - Как я мог предать Поля? Ты считаешь, что любить тебя, любить женщину, которая была его женой, просить ее руки - предательство?
Она стояла возле шкафа, не поднимая на него глаз, перелистывая книгу.
- Ну, скажи, разве это предательство?
- Нет…
- Вот видишь, тебе самой приходится с этим согласиться. Это ты предала жизнь, отказавшись от человека, который любит тебя и которого ты, может быть, тоже любишь. Это ты предала, подарив инструмент Поля, забросив музыку, а он ведь так хотел, чтобы ты играла на рояле. Ты из верности к нему восстановила этот дом, ты занимаешься имением и фермой, но делаешь это только потому, что тебе это нравится, а не по какой-нибудь другой причине.
- Ах так! - гневно крикнула она, глядя на него, и тут же выбежала из комнаты и направилась к Розе на кухню. Роза заметила, что у нее лихорадочно горят глаза и пылают щеки.
- Брось все это, - сказала Сесиль, подвязывая фартук. - Я без тебя приготовлю завтрак, иди побудь с ним, - мне невмоготу.
- В чем дело? Вы поссорились?
Сесиль мотнула головой; она не в состоянии была говорить.
Эли не хотела оставаться с матерью, которая решительно была не в духе.
- Тетечка, можно с тобой? - попросила она.
- Идем.
Девочка, весьма заинтригованная, взяла за руку Розу, догадываясь, что у ее матери с Франсисом что-то произошло.
Они еще не дошли до библиотеки, как Франсис показался в дверях и, спокойный, словно ничего не случилось между ним и Сесилью, направился с Розой и ребенком на кухню.
- Не могу прийти в себя от удивления. Чего вы только здесь не понаделали. Я и не знал, что у Сесили столько вкуса и что она любит детей. Вот моя маленькая приятельница даже пришла меня встречать.
![Как бездомная собака (с илл.) pic_12.png](https://litlife.club/books/307668/read/images/pic_12.png)
Эли, только ждавшая поощрения молодого человека, бросилась ему на шею, стала называть дядечкой и увела играть на насыпь. Франсис взял ребенка за плечи, отодвинул от себя, чтобы лучше разглядеть, и спросил:
- Надеюсь, ты хорошая девочка и ничем не огорчаешь твою маму?
Эли замялась.
- Ты ее любишь?
- Люблю, а ты, ты тоже ее любишь?
- Я? Ну и нахалка же ты, как я вижу, - сказал улыбаясь Франсис.
Сесиль в окно видела и слышала их. Франсис кружил Эли, подбрасывал ее, сажал к себе на плечи. Радостные и вместе с тем испуганные крики девочки сливались с хохотом молодого человека.
Сесиль, взволнованная этим знакомым ей смехом, вспомнила годы отрочества. Присутствие Франсиса было ей и мучительно, и в то же время приятно. Он ответил на ее прямую атаку, и ответил, как человек, не таящий в себе ничего постыдного. А если то, в чем она уверила себя, только плод ее воображения? Когда он бывал возле нее, все ее подозрения рассеивались, как дым.
Сесиль избегала встретиться взглядом с Розой. Она была поглощена кулинарией, как всегда в дни, когда принимала гостей. Готовить Сесиль любила, но только в парадных случаях, в остальное же время она оставляла хозяйство на попечение Розы, посвящая все свободные часы чтению, полевым работам или ферме.
Когда они сидели за столом, Франсис стал рассказывать о помещении, снятом под аптеку, об его личной квартире в только что отстроенном доме, о самоотверженности его родителей, которые ради него лишились своего дома в Сульяке; говорил о том, что в меблировке преобладает стекло и металл. Можно было подумать, что молодой супруг, готовясь принять новобрачную, рассказывает о своем гнезде. Сесиль испытывала какую-то необъяснимую досаду от этой непрошеной откровенности; ревность вкралась к ней в душу, словно она ожидала, что Франсис скажет: «Ах да, я забыл сообщить вам самое главное,- я женюсь».
Когда встали из-за стола, Франсис захотел осмотреть имение. Эли, за которой забежал Тоньо, пришлось пойти с мальчиком. Франсис посмотрел ей вслед и заметил:
- Какая хорошенькая девочка, и какая милая!
- Хорошенькая - возможно, но милая - этого уж не скажешь, - заявила Сесиль ледяным тоном, провожая глазами приемную дочь. - Я бы скорее сказала: «Какой трудный ребенок!» Спроси Розу.
- Почему это? Разве она не всегда мила? Увидите, все эти шероховатости сгладятся. Мнение о ней я уже себе составил. Окажите ей доверие. Я знал детей, которые к четырнадцати годам менялись буквально во всем. Можно сказать, что они изменялись в корне или в сторону добра, или в сторону зла. Дети яркие, талантливые, возмужав, нередко линяют, тогда как другие начинают поражать своими способностями.
- Да, это так, мы с этим встречаемся в лицеях, - подтвердила Роза.
- Вы, наверно, помните, Роза, - продолжал Франсис, - маленького соседа моих родителей в Сульяке, мальчика с прекрасными глазами, - Жюльена. Это был совершенно очаровательный малыш, которого мой отец, моя мать и я сам очень любили. Мама даже учила его ходить, когда он был совсем крошкой, а позже она помогала ему готовить уроки. Он был не очень умен и особыми успехами в школе похвастать не мог, но такой предупредительный, всегда готовый оказать услугу, поэтому все к нему очень нежно относились. Уже за одни его глаза, такие ясные, небесно-голубые можно было его полюбить. Какие прелестные глаза и какой милый мальчик!
Так вот этот милый мальчик оказался предателем. Ему было семнадцать лет, когда он примкнул к тому подразделению маки, в котором я состоял. Мы никогда бы не узнали, что это за негодяй, если бы он не совершил одной оплошности, которая помогла нам все раскрыть. Он отправился, вооруженный ручным пулеметом, к одной старой крестьянке и именем маки потребовал у нее отдать все, что та имела, то есть две-три тысячи франков.
Потом мальчишка исчез с деньгами. Когда он их истратил, он вернулся к себе на родину, где его поймали и предали суду.
Всю жизнь я буду помнить этот импровизированный трибунал, собравшийся в классе сельской школы. Нас было пятеро судей, присутствовал и Жак, ваш сын, Роза. Наш военный трибунал имел право жизни и смерти. Так как я давно знал мальчишку, мне поручили вести допрос. Он признался, что не только, пользуясь именем макй, ограбил старую крестьянку, но совершил еще ряд других преступлений, о которых мы не имели никакого понятия. Это он донес гестапо на двух сопротивленцев, посланных для связи с другим подразделением. Молодые парни попали в засаду и были расстреляны на месте, в лесу.
С какой-то ненавистью, словно издеваясь надо мной, рассказывал он о своем предательстве. Однажды вечером, подслушав, что Поль Монзак собирается к жене, чтобы передать ей некоторые документы (Поль, верно, беспокоился за Сесиль и хотел ее обеспечить), он немедленно сообщил об этом гестапо. Из-за него на следующее утро Поля арестовали. «Я вас здорово обдурил, - повторял этот негодяй. - Все меня считали таким глуповатым, пай-мальчиком. .. А если вы сами избежали в тот вечер такой же участи, то это было делом случая, вы пошли не по той дороге, на которой вас ждали».
Я никак не мог понять причины такой ненависти мальчишки к людям, которые всегда были его друзьями. Возможно, что он меня не выносил, потому что его родители часто ставили меня в пример и твердили, что он недалекий. По крайней мере, это мне удалось из него вытянуть до того, как на следующий день приговор был приведен в исполнение…