Впервые за эти семь лет он почти забыл о собственной смерти.
Почта. Спама за семь лет скопилось много. Писем от друзей — гораздо меньше. Его отец был влиятельной персоной, о смерти его непутевого сына, кажется, писали.
Ро открыл поисковый сервер и набрал собственное имя.
Ссылки на отца, несколько паршивых репродукций, некролог… Статья. Известный бизнесмен выступает против законопроекта Левченко. Личные мотивы. Сумма, в которую обошлась отцу прошивка. Неблагодарный сын. Отец надеется отыскать…
Известие о смерти матери.
А, вот еще. «Возможно, Левченко и поддержавшие его были правы, но давайте подсчитаем потери, понесенные обществом от принятого закона. Официальная статистика утверждает, что необходимо прекратить экстракцию более десяти тысяч нейрокристаллов, из которых около сотни — люди, которых можно назвать гордостью нации. Давайте называть вещи своими именами — нам нужно просто убить этих людей, поскольку воскресать им теперь строжайше запрещено. И это, заметим, после того, как в результате действий оппозиции погибло несколько десятков человек, включая лидера оппозиционеров Андрея Разумовского и самого Левченко. Стал бы он так настаивать на введении нового законопроекта, если бы знал, что погибнет одним из первых?»
Ро пролистал статью. Его мало интересовали события шестилетней давности. Однако в конце он нашел списки тех, кого авторы именовали «гордостью нации». Под номером восемьдесят пятым он увидел собственное имя.
Длинный список великих имен, пострадавших от запрета, несомненно, выглядел внушительно. Ро задумался, знали ли авторы хоть что-нибудь про него до того, как взялись доказывать бесчеловечность властей и ученых? И кто же те бедолаги, что значатся в этом списке с восемьдесят шестой строки по сто тринадцатую?
Ро вернулся в почту и, не касаясь экрана, пробежал пальцем по именам.
Написать им, что ли? — мелькнула вздорная мысль.
Интересно, отслеживает ли Кривцов его действия. Ро был уверен, что да — слишком велик риск.
Он закрыл почту, чувствуя разочарование вперемешку со злостью. Как художник, он умер — если вообще когда-нибудь рождался. Для своих приятелей — тоже, хотя, если быть честным с самим собой, не так-то много было у него друзей, которым он мог бы довериться. Отец, возможно, смог бы помочь легализовать его нынешнее положение, но неприязнь к отцу была намертво вшита в его нейрокристалл.
Ро сидел перед терминалом, чувствуя, как радостное возбуждение потихоньку переходит в глухое раздражение. Он может говорить со всем миром, но не о том, что для него по-настоящему важно: что делать, если ты случайно пережил собственную смерть. Как жить, если у тебя в башке не нашпигованный нейронами кусок плоти, а конструктор из нанотрубок?
Он отправил осторожный запрос, и с удивлением обнаружил целый форум, посвященный жизни с нейрокристаллом вместо мозга. «Консервная банка». Ро ухмыльнулся — пожалуй, более остроумного названия не придумаешь.
Ро заглянул во все разделы форума, внимательно прочитал обсуждения теории Левченко — как сочувствующие, так и возмущенные. Довольно скоро он понял, что подавляющее большинство пользователей — обычные люди. Даже те, у которых проставлена дата смерти — эдакий своеобразный юмор. Но Ро чувствовал — слишком они живые.
Он жадно просматривал темы, посвященные спорам насчет теории Левченко, нашел несколько ссылок на Кривцова как главного оппонента Левченко, и спросил себя — не появляется ли здесь его гостеприимный хозяин? Если так, то надо быть осторожнее.
Раздел, посвященный смерти близких. Помогите вернуть. Как прошить. Есть ли надежда, что когда-нибудь запрет снимут? А до того времени просто в шкафчике полежит…
Обсуждения прошивщиков. Серов. Држецкий. Совершенно незнакомые имена.
Цены на прошивку и нейрокристаллы. Интересно, сколько я стою? Мгновенный интерес, а затем — тупое безразличие. Оценить можно только нейрокристалл вне тела, а раз так — то лучше не оценивать.
Гудение в голове и внезапно — если бы я стоил дорого, Кривцов вряд ли стал бы ставить на мне опыты. Да и много ли может стоить посредственный художник?
Ро устал. Он чувствовал, как работает, перегреваясь, двурушница-память, и понимал, что долго не выдержит. Однако продолжал читать, смотреть, и искать.
«А вы как загремели в банку?» Ро давно уже понял, что здесь не слишком жалуют смерть, называя ее по-разному. Эвфемизм «загреметь в банку», по всей видимости, должен был означать смерть с последующей прошивкой. Ро воодушевился и принялся читать различные истории о смерти. Однако почти сразу понял, что и здесь больше фантазий, чем настоящей смерти.
Он читал истории и поражался тому, насколько они разные. Разные не по содержанию — с высоты своего опыта Ро не делал различия между удушьем, аварией или врачебной ошибкой. Это всего лишь малозначительный штрих, обеспечивающий переход из одного состояния в другое. Куда больше его поразила разница в описании. Большинство историй было написано красочно и эмоционально, эти сообщения едва помещались на странице, но Ро проглядывал их лениво, пропуская леденящие душу подробности. Что-то в них было не так.
Вторая, гораздо меньшая часть комментариев была сухой и даже отстраненной — словно краткие некрологи, написанные о ком-то совершенно чужом. Как если бы — Ро вдруг выпрямился и вгляделся повнимательнее в строки — как если бы он сам вздумал написать о собственной смерти.
Кривцов сидел перед терминалом и курил. Ро тоже нестерпимо захотелось курить, и он потянулся к карману, но тут же вспомнил, что его одежда, вместе с телом и непочатой пачкой сигарет осталась в его каморке.
— Почему я не помню своей смерти? — задал Ро прямой вопрос.
— А что вы помните? — Кривцов отодвинул стул от терминала и с внезапным интересом посмотрел на него. — Вы же наверняка помните что-то?
— Я помню… — Ро смутился под цепким взглядом ученого. — Помню холсты. Я, кажется, уничтожил их. А дальше… знаю от отца.
— Все верно, — кивнул Кривцов. — Чтобы информация закрепилась в долговременной памяти, должно пройти время. А явление, которое вы описали, называется ретроградной амнезией. После того, как ваш мозг выключился, вы помните только то, что успело консолидироваться — то есть из вашей памяти выпадают некоторые события, непосредственно предшествующие смерти. Это нормально. Мало кто из ваших собратьев помнит собственную смерть. А почему вас это заинтересовало?
Ро пожал плечами.
— Я подумал, что у меня в кои-то веки есть опыт, который можно… пытаться использовать в творчестве, у меня есть что-то уникальное, чего нет ни у кого больше, но получается, что я не помню ничего. Я даже ничего не почувствовал, когда Профессор мне рассказывал…
В голосе прозвучала обида.
— А почему вы должны были почувствовать? — Кривцов по-прежнему смотрел ему прямо в глаза.
— Потому что когда, скажем, в книге читаешь про такое — это задевает за живое. А тут — рассказ о собственной смерти — не задевает.
— Возможно, у вашего Профессора не было литературного таланта, — улыбнулся Кривцов.
Ро эта улыбка не понравилась.
— Уходите от ответа? — спросил он с горечью.
— Хорошо, не буду, — Кривцов поднял руку в успокаивающем жесте. — На самом деле все очень просто. Сейчас вы можете переживать только те эмоции, которые успели испытать при жизни. Они прошиты в вашем нейрокристалле. Нет новых синапсов — нет новых впечатлений.
— Но внешний блок…
— Всего лишь хранилище цифровой информации. Цифровой, Родион. Нолики, единички, и все, что ими можно закодировать. Образная информация — в том числе и эмоциональные отпечатки — могут храниться только в мозгу. А это хранилище надежно опечатано. Да, вы сохраняете визуальную, звуковую, текстовую информацию, тактильные ощущения и прочее, вы умеете обрабатывать их, подавая на вход своему процессору, но перевести в эмоции — уже неспособны.
Голова у Ро опять начала гудеть.
— Для вас так лучше, Родион, — тихо продолжил Кривцов. — Воспоминания о собственной смерти были бы болезненны и отравили бы вам вечность. Вы ведь боитесь смерти.