За решеткой ворот был крошечный дворик — заасфальтированный прямоугольник. Со всех сторон окруженный стенами. Три подъезда — и, скорее всего, четвертый, которого не видно под складом старой мебели и ящиков.
Цепочку следов, ведущую к воротам, и дальше за ними, уже присыпало мокрым снегом.
— Куда она вошла?
Человек молча указал на крайний справа подъезд.
— Жди здесь.
Бладхаунд быстро перебрался на ту сторону, в три прыжка оказался у двери. Медленно и аккуратно открыл. Дверь скрипнула, но больше не раздалось ни звука. Бладхаунд миновал крошечный тамбур и оказался в темном коридоре. В слабом свете, пробивавшемся с улицы, были видны двери с обеих сторон, но уже через несколько шагов коридор тонул в сплошной черноте.
Бладхаунд прислушался. Тишина. Он включил фонарик, осторожно двинулся вперед, и вдруг услышал голоса. Она раздавались впереди и будто бы снизу.
Лестницу найти оказалось нетрудно. Голоса стали громче.
— Нету, — скорбно стонал голос, который Бладхаунд уже слышал на аудиозаписях — голос первой полнофункциональной японской модели человеческого тела. — Она не принесла…
— Жанночка, — звал такой же голос. — Жанночка, очнитесь, милая! Жанночка!
— Умерла?
— Типун тебе на язык, Ваня! Жанночка!
— Не принесла…
Бладхаунд выключил фонарик, в темноте спустился по лестнице и выглянул в коридор этажом ниже. Здесь был свет. Шел он слева, и Бладхаунд скользнул вдоль стены в том направлении.
Оставаясь в тени, он видел решетку с густыми и толстыми прутьями. За ней были люди — четверо. На полу, молча и, похоже, без сознания, лежала девушка. Двое мужчин — одинаковых, с дальневосточными чертами — склонились над ней, третий рылся в принесенном ею рюкзаке.
— Господи, у нас ведь и лекарств нет! — сказал один из роботов. — И никого же… А этот разве позовет на помощь, душегуб! Иван Михайлович!
Рывшийся в сумке не повернулся, но настороженно замер.
— Иван Михайлович, кончайте бутылку искать, поищите лучше телефон.
— Э?
— А ну вас, дайте сюда!
И, не обращая внимания на бурный протест, вытряхнул из рюкзака Жанны все его содержимое. Посыпались карточки вперемешку с дамской мелочью. А вот телефона не оказалось. И нейрокристалла, заметил Бладхаунд, тоже.
На лицах роботов застыло озадаченное выражение.
Пора было действовать, и Бладхаунд выступил из тени.
— Кто вы? — спросил тот, что искал телефон.
— Сотрудник, — отрезал Бладхаунд. — Я услышал ваши голоса. Что с ней?
— По голове огрел, изверг, — ответил робот. — Ждал, ждал нашу девочку, а для чего ждал-то? Удрал сам, и Родиона Родионовича прихватил… А Жанночку ударил.
— Ключи есть? — спросил Бладхаунд.
— Ключи есть, а то как же! — ответил робот. Большой латунный ключ лежал между прутьями решетки. Бладхаунд наклонился за ним, открыл дверь, подхватил Жанну на руки и уложил с другой стороны от решетки. Собрал ее вещи в рюкзак, накинул на плечо.
Потом запер дверь.
Роботы молча глядели им вслед.
11. Кривцов
Кривцов смотрел на нейрокристалл, и ему чудилось, что тот смотрит на него. Смотрит неприветливо, нахмурив выступающие лобные доли, по которым неодобрительно пробегали красноватые вспышки. Кривцов взял кристалл в руки, и от его ладоней по бороздам разлилось светло-голубое сияние, а внутренности кристалла распустились палевым цветком.
Вещество уже выветривалось, Жанна, кажется, даже ничего не заметила. Хотя это наверное от волнения. Она слишком волновалась из-за этого кристалла, оттого ее собственный кристалл стал неприятного рыжего оттенка. Хорошо, что она торопилась. Поговорила с Ро и ушла. Сказала, что вечером зайдет.
Ро Кривцова не интересовал. Кристалл его нужен был, пожалуй, для одного — посмотреть, как сказалось на нем время. Достаточно было взглянуть на него один раз, чтобы понять, что семилетнее заточение на него никак не подействовало. Не стоило тратить на него свое время и свою кровь.
Кривцов оглядел комнату, остановившись взглядом на теле, беспомощно растянувшемся на диване. Наркотик заставлял солнечные блики плясать на теле голубым огнем, раскрытые глаза подсвечивал серебром, и только усиливал ощущение не-жизни, исходящее из тела глухими волнами. Кривцов видел, слышал, обонял их, чувствовал, как они достигают его собственного сознания и сковывают тело.
Электроника без личности, прозванная каким-то чудаком «адамом». За чистоту. За невозможность совершать добро или зло — тело не ведало добра и зла. Без мозга — этого искусительного яблока — нет выбора, нет личности, нет ангела или демона внутри.
Кривцов смотрел то на пустое тело, то на мозг в руках. Свечение погасло, и Кривцов разочарованно вздохнул.
Чем отличалось это тело от того, что хотел он создать? Безликое, безмолвное, не знающее мира, людей, не ведающее ни о чем… Разве не ставил он своей целью выйти за пределы личности, отказаться от своего «Я», покинуть систему координат, чтобы оглядеть мир и вернуться. Уйдя — остаться, полюбить без привязанности, стать никем — и всеми.
Нет, не так. Его путь — это брод через реку. От не-я на одном берегу до не-я на другом, сквозь мутную воду осознания, через быстрое течение сквозь коридоры реальности, из которого выбраться почти невозможно, но необходимо. От не-существования яйцеклетки до не-существования бога.
Чувствуя себя богом, Кривцов откинул крышку и привычным движением опустил кристалл в тело.
Кривцов стоял у метро и курил. Чувствовал он себя отвратительно — ноги промокли, куртка не грела, с волос текло. Снегом поверх слякоти зима душила осень, а Кривцову казалось, что душили его самого. Он не любил осень и терпеть не мог зиму, и их беспросветное противостояние вызывало в нем легкую тошноту.
Толпу Кривцов тоже не любил. Но стоял он у самого входа в метро, так что кто-нибудь то и дело задевал его, толкал, требовал уйти с дороги или подержать дверь. Кривцов закрыл глаза, затянулся поглубже и попытался отрешиться. Он представил, как выдыхаемый им серый дым заволакивает вход в метро, людей, шумный городской транспорт. Теперь мир стал молчаливым, монохромным и пустым.
И любить его стало намного проще.
Писк телефона прервал его медитацию. Кривцов придержал сигарету зубами и прочитал сообщение: «300 м направо, по пер., в арку. Тч. на прик., за пер. N».
Кривцов двинулся по указанному маршруту. Повернул направо от метро, прошел триста метров и увидел пешеходный переход, за которым виднелась арка в длинном, на весь квартал, здании. Пройдя в арку, Кривцов принялся искать глазами то, что могло бы оказаться «тч. на прик.». Его взгляду открылся довольно тесный заасфальтированный дворик, со всех сторон огороженный домами. Попасть в него можно было двумя путями — через арку, как Кривцов, или через калитку с другой стороны. Несколько дверей в подвалы, старый автомобиль, проржавленный и покрытый свежим снегом, и — тишина, будто не в центре Москвы оказался Кривцов, а на окраине спального района. Даже шум проспекта не проникал через толстые стены старых зданий. До ушей Кривцова донесся шум какой-то возни. Собаки? Этого еще не хватало.
Кривцов затянулся, бросил окурок в слякоть.
«Тч. на прик.» — тачка на приколе? По крайне мере больше ничего не подходило. Кривцов привычно огляделся, обошел машину — и увидел, как кто-то, принятый им поначалу за собаку, ощупывает номерной знак автомобиля. Заметив Кривцова, воришка разогнулся и бросился бежать.
— Эй! — Кривцов бросился следом.
Беглецу не повезло. Решив, видимо, что во дворах безопаснее, он побежал к калитке, и столкнулся нос к носу с полной женщиной, неторопливо проносившей через узкий проход объемные сумки. Он дернулся было назад, но Кривцов схватил его за плечо.
— Отдай! — потребовал он.
— Чего отдать-то? — воришка смотрел на Кривцова перепуганным взглядом.
— То, что взял, отдай!
— Я-то? Я ничего не брал! — он попытался отпихнуть Кривцова, но для того, чтобы оказать достойное сопротивление, надо было разжать правый кулак и выпустить добычу. На лице воришки отразился мучительный выбор.