Тогда Насир-уд-дин сам придумал новую игру, и перепуганным насмерть женщинам волей-неволей пришлось его развлекать.
Всё, что случилось в тот день, видело голубое озеро. В своих вечно вздымающихся волнах погребло оно воспоминание о жестокости султана.
58
Брат Сикандара Джалал-уд-дин[213], намереваясь основать свой собственный султанат, поднял в районе Джаунпура знамя восстания. Сикандар двинулся на Джаунпур, но Джалал-уд-дин ускользнул от него и ушёл в Антарвед. Разрушив Джаунпур, Сикандар повернул на Антарвед и по пути присоединил к своему султанату Лакхнау. Сам по себе город Лакхнау был небольшим, но обширные земли, окружавшие его, славились своим плодородием.
Местные муллы и маулви, которым покровительствовал Сикандар, чтобы поднять свой престиж, провозгласили:
— Мы готовы вступить в диспут о вере с любым индусом. Пусть придёт, мы ждём его!
Но индусы понимали, что принять их вызов — значит, пойти на верную смерть. И только Бодхан, который почти три года ходил по святым местам и теперь возвращался из Айодхьи в Матхуру, во Вриндаван, принял вызов.
Дхоти и рубашка из ослепительно белой, но толстой и грубой ткани, голова обрита, оставлен лишь длинный пучок волос, прикрытый небольшим тюрбаном, босые ноги, в руках ни посоха, ни палки… Смех охватил воинов, когда они увидели Бодхана. Но муллы нахмурились.
Зал, отведённый для диспута, был переполнен. Прибыл и сам Сикандар и уселся на высокий трон.
— Бог один?
— Один! — ответил Бодхан. — Только один! И он — во всём!
— Суфии[214] говорят то же самое, но они заблуждаются! Мы же утверждаем, что бог существует вне всего. Попробуй докажи, что это не так!
— Всевышний — во всём и в то же время вне всего. Так говорят шастры, риши. Даже поэты и те это утверждают.
— Ну, хорошо, значит, ты признаёшь, что бог существует вне всего! А теперь ответь, сколько есть путей в рай: один или несколько?
— Сколько людей, столько путей.
— Выходит, что рая можно достичь, даже поклоняясь деревьям, камням и животным?
— Да, если только это поклонение искренне и исходит из глубокой любви к богу.
— Значит, поклоняясь статуям, можно попасть в рай?
— Да.
— Но статуя — кусок камня.
— Статуя не камень. Прежде всего она символ почитания всевышнего.
— Ваши йоги называют бога бестелесным Брахмой. Есть ли у тех, кто почитает камень, ещё какие-нибудь боги, кроме Брахмы?
— И да и нет. Это зависит от глубины познания верующего и его любви ко всевышнему.
— А существует ли какое-либо различие между глупостью и разумом?
— Да, существует! Глупость — первая ступень разума, разум же — вторая ступень глупости.
— Что ты мелешь! — вскричал Сикандар.
— Я верно сказал, повелитель! — ответил Бодхан.
— Ты пришёл сюда участвовать в диспуте или оскорблять учёных?! — гневно спросил Сикандар.
Но брахман не сдавался.
— Я пришёл сюда, чтобы доказать истину, — произнёс он спокойно и бесстрашно. — Если мои слова пришлись вам не по вкусу, прикажите — и я уйду!
Но бодхану не хотелось оставлять поле битвы, да и маулви не могли допустить, чтобы их противник ушёл с диспута с высоко поднятой головой. Ни Бодхан, ни муллы не стремились к истине, главное для них было — возвысить свою веру. У Бодхана была отвага, муллы чувствовали за собой силу.
Толпившиеся в зале воины-мусульмане сперва было приняли этого брахмана, который осмелился один явиться пред муллами, за сумасшедшего, но вскоре оценили его мужество: «Отважный он человек! Не брахман, а настоящий воин. Спаси его, всевышний, от гнева султана!»
— Ты вот сказал: «Прикажите — и я уйду», — обратился один из маулви к Бодхану. — Но разве возможно это, бирахман?[215] Ты уйдёшь отсюда, лишь когда признаешь своё поражение и примешь ислам.
— Моя вера не хуже вашей, почему я должен отречься от неё? — бесстрашно возразил Бодхан.
— Неверный! Неверный! — вскричали маулви.
— Откуда ты? — спросил Сикандар.
— Из Гвалиора, — ответил Бодхан.
— Значит, шпион Ман Сингха?!
— Нет, я не шпион. Я поссорился с раджей и покинул Гвалиор.
— Неправда! Ложь!
Диспут кончился. Все ждали, что скажет султан, однако он обратился к маулви:
— Решайте сами, что с ним делать.
Только теперь Бодхан наконец понял, что его ждёт. Недолго посовещавшись, маулви объявили:
— Прими ислам, не то расстанешься с головой!
Твёрдым, недрогнувшим голосом Бодхан сказал:
— От веры своей не отступлюсь! Рубите голову — она всё равно принадлежит не мне, а богу!
— Опять он болтает, как суфий! — воскликнул Сикандар.
Бодхан стоял неподвижно, словно статуя, сложив руки на груди.
«О аллах, за что предают его смерти?» — в смятении спрашивали себя мусульманские воины. Но чем они могли ему помочь? Ведь Делийским султанатом правил жестокий Сикандар и всесильные муллы…
Бодхана отдали палачам. Жрец и во время казни был спокоен и бесстрашен.
«Всевышний — во всём: во мне и в палаче, в мече палача и в моей голове. Поэтому всё и все равны… Но ведь и в Лакхи и Атале тоже бог!.. Тоже?! Да, тоже!.. Так почему же я не признал, что они равны?.. Тогда речь шла о варнах… Что было, то было, сейчас в душе моей нет зла. Ни к Сикандару, ни к маулви — ни к кому!»
Глядя на спокойное, сосредоточенное лицо брахмана, палач медлил.
— Чего ждёшь? — сказал Бодхан. — Кончай!
Рука палача дрогнула.
— Кончай же!
Суровый окрик брахмана придал палачу силу. Меч со свистом рассёк воздух, и Бодхан отошёл в мир иной.
Когда Сикандару и маулви сообщили, что казнь над жрецом свершилась, по залу прошёл ропот: воины были недовольны. Тогда Сикандар решил задобрить их. Деяния Сикандара, последовавшие за казнью беззащитного брахмана, навсегда запятнали страницы истории: Сикандар приказал отдать дома индусов на разграбление, а захваченное добро поделить между воинами…
И тогда в Северной Индии вспыхнул мятеж, который не смогли вызвать ни разрушение статуй, ни уничтожение храмов, и пламя его охватило Антарвед и близлежащие земли.
Но ни муллы, ни сардары, ни сам Сикандар ещё не понимали, что Делийский султанат уже утратил своё былое могущество, и по-прежнему замышляли всё новые и новые походы, Главными противниками Дели были Гвалиор и Мевар. Переход от Дели до Гвалиора потребовал бы много времени, поэтому Сикандар решил построить Агру и, сделав её второй столицей, превратить в огромный военный лагерь. Тогда, думал Сикандар, он легко справится с Гвалиором, а потом и с Меваром.
59
На северо-восточном склоне горы, на которой стояла Гвалиорская крепость, за четыре года вырос роскошный дворец, названный в честь Мриганаяни «Гуджари-Махалом», К одной из его стен был подведён канал, бравший своё начало у деревни Раи.
В длину Гуджари-Махал имел полтораста локтей, в ширину — сто двадцать пять. В нижней части, в самом центре дворца, был устроен бассейн, наполнявшийся водой из канала. Вокруг бассейна — залы. Верхняя часть дворца представляла собой открытую площадку, окружённую красивыми павильонами и башенками. Двери покоев были сделаны наподобие свадебного навеса. А башенки, павильоны и перегородки напоминали об украшениях Мриганаяни: их было не много, зато все удивительно красивы.
Над Гуджари-Махалом вздымалась крепостная стена, к югу от него высился Ман-Мандир.
Строительство Ман-Мандира только что было завершено, и для переселения в новый дворец наметили рангпанчми[216]. Как всегда в дни холи, Гвалиор предавался веселью, когда же пришёл рангпанчми, люди словно опьянели. Ман Сингхи народ, казалось, слились воедино в этой радости.
213
Брат Сикандара, Джалал-уд-дин… — Здесь и дальше, в главе 72, Вриндаванлал Варма допускает неточность: Джалал-уд-дин не брат, а сын Сикандара Лоди и был казнен не Сикандаром (как это явствует из романа), а своим братом и преемником Ибрахимом Лоди (1517–1526)
214
Суфий — последователь суфизма, аскетического направления в мусульманстве, возникшего в VIII веке
215
Бирахман — искаженное «брахман»
216
Рангпанчми — пятый день праздника холи